Последний альбом - Элизабет Хэнд

Откуда-то сочилось слабое призрачное сияние, хотя ни окон, ни ламп я там не обнаружил. Как будто свет шел прямо из стен. Я почти ползком продвигался вверх, боясь оступиться и сломать шею. Стены угрожающе сдвигались, ледяной воздух обжигал горло. И какой-то могильный глинистый запах со слабым оттенком гниющей древесины.

И мертвая тишина. Я даже остановился и топнул изо всей силы по ступеньке – лишь слабый отзвук, как будто сухой лист упал.

«Хренов Джулиан», – подумал я, подозревая его злую шутку. Может, он решил меня осадить, научить уму-разуму. Минут через пять я опять остановился перевести дух и обернулся.

Вот этого не надо было делать.

Лестница позади уходила вниз бесконечной спиралью, постепенно погружаясь в темноту, пока вовсе не терялась из виду. Во рту пересохло; пришлось уцепиться за стену, чтобы не упасть.

Не мог я подняться на такую высоту, да и здание не могло быть таким высоким или простираться так далеко вглубь.

Но когда я повернулся – а сердце колотилось как бешеное, – вверх тоже тянулись бессчетные ступени, теряясь в бесконечности. Если пойду дальше, впереди только непроглядная тьма. Если поверну назад, меня поглотит черная спираль, уходящая в невообразимую бездну.

Я замер. Не мог двинуться, боялся потерять сознание. Ступени были слишком узкие, чтобы присесть, поэтому я прислонился к стене и попытался успокоиться, считая до ста в обратном порядке.

Досчитал почти до полусотни, когда услышал тот звук. Голос. Очень слабый; пришлось затаить дыхание, чтобы убедиться, что мне не примерещилось. Тот самый голос, который я слышал в ту ночь, когда приезжала Нэнси и мы держались за руки в темноте. Слов не разобрать.

Почти незаметно голос становился громче, и стало понятно, что это пение. Слов по-прежнему не различить, но мелодию я через пару минут узнал: песня Томаса Кэмпиона.

Поющий будто проглатывал слова: как я ни старался, не мог вспомнить текст, хотя звук определенно приближался.

И теперь я услышал еще кое-что: шорох, будто по ступеням что-то волокут. Или кто-то ползет.

Бессловесная песня продолжалась. Темнота сгустилась, в воздухе повисла гнилостная вонь, и я с громким шлепком прижал ладонь ко рту.

Благодаря этому импульсивному движению я обнаружил, что снова могу шевелиться, – и не стал медлить. Едва не спотыкаясь, я помчался вверх по лестнице, хватая ртом воздух и давясь вонью. Впереди слабо затеплился бледный свет и темноту прорезала серебристая линия: очертания двери.

Скользящий шорох за спиной превратился в пронзительный дребезг, который заглушил бессловесную песню. Добежав до верхней ступеньки, я рванулся к двери, шаря по ней в поисках ручки. Нащупал пальцами металлическую защелку, дернул на себя, и дверь приоткрылась. Я наклонился, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель, и тут…

Вот клянусь: дверь стала закрываться, зажав меня. Я скреб ногтями по древесине, но дверь давила все сильнее и сильнее.

И вдруг, уж не знаю как, я мгновенно оказался на другой стороне. Помчался по коридору и бежал, пока не наткнулся на свою бандану, привязанную к двери спальни, сорвал ее и понесся дальше по коридорам и вниз по лестнице в репетиционную.

Эштона чуть удар не хватил, когда я ворвался в зал.

– Ты сдурел?! – заорал он, но я просто захлопнул дверь и припер ее креслом.

Даже говорить не мог, пока Эштон не сунул мне бутылку виски. Когда ко мне наконец вернулся дар речи, я понес чушь про телефон и службу спасения. Разумеется, выхлебав полбутылки, я малость успокоился и забыл про звонок спасателям. Но руки тряслись весь остаток дня, скрипку держать не мог.

О том, что со мной стряслось, ни Эштону, ни остальным я так и не рассказал. Сперва боялся, что на смех поднимут, потом – что разозлятся, с чего это я раньше молчал. Вообще никому не рассказывал до сих пор.