Темная жатва - Норман Партридж

Он наконец-то нашел разгадку. Его колени увязают в грязи того поля, где это всегда случается. Холодный металлический обод ствола пистолета сильно давит на его доверчивую голову. Мужчины из Гильдии сборщиков урожая стоят полукругом перед ним, в то время, как пара здоровяков, стоящих рядом с отцом Джима, произносят перед стариком хорошо заученную речь "о самой большой жертве, на которую только может пойти человек". И когда отец Джима все таки срывается и пытается все остановить - уже слишком поздно, потому что те парни, что стоят рядом с ним, сложены так, что они сгодятся для чего-то большего, чем просто разговоры. И они валят Дэна Шепарда на землю, попутно напоминая ему, что выкопать вторую могилу будет не сложно – немного усилий, и можно выкопать другую яму, поменьше.

- Брось... У тебя ведь есть еще один сын, так ведь, Дэн? Ричи сейчас десять, верно? Ты ведь хочешь отпраздновать его одиннадцатилетние, верно?

После этого, сказать особо нечего. Проповедник продолжает что-то бубнить, рисуя диаграмму, которая Джиму не особо пригодиться, произносит пару раз "Аминь" перед тем, как Рикс жмет на курок, а те двое здоровяков отпускают отца Джима, чтобы тот поплакал в грязи, пока они будут заняты закапыванием ямы.

Но, черт подери, я время теряю, рассказывая тебе все эти штуки. Я тут многим проповедую. В конце концов, ты сам знаешь, каково это рухнуть лицом в ту яму. Ты всегда это знал, потому что ты - победитель, как и Джим. Ты также катался на патрульной машине. Сидел плечом к плечу с теми мужиками. К твоему виску также приставили холодный ствол револьвера Джерри Рикса, а затем выпустили пулю 38-го калибра, которая пробилась через твои мозги и рикошетила в твоей черепной коробке.

Тебя закопали в черной грязи. И ты также вышел из земли на следующее лето, в начале зелеными ростками, затем уже полноценными стеблями. Ты также поднимался по шесту и заполнял ту старую одежду, а когда наступил Хэллоуин, ты опал как зимний ветер. Кто-то поместил тесак тебе в руку и ты направился к город самым удобным способом, и ты тоже направился к той старой кирпичной церкви, потому что именно туда они тебя и направили.

Но у тебя не получилось... У нас ни у кого никогда не получалось. Тебя снес пацан, похожий на тебя. И они разодрали тебя на части посреди улицы, пока тот пацан орал на луну. Останки твои они также засунули в мешок пока тот пацан ехал на патрульной машине Джерри Рикса, и сгнил ты в помойке, пока над тобой кружились мухи под холодным ноябрьским солнцем.

Таков путь любого победителя в этом городишке.

Твой путь. Мой путь. Путь любого из нас.

Так было. И так будет.

Ага. Всегда тихо на восходе первого ноябрьского утра. Тихо зимой, тихо весной. А затем все начинается заново. Прокатывается лето, и фермер, который владеет тем черным куском земли начинает очень пристально смотреть на землю, ожидая тыквенных росточков, которые пробиваются через богатую почву. И когда это происходит, он ухаживает за этим ростком, как за новорожденным младенцем, пока он прочно не пустит корни и не потянется к солнцу.

Он устанавливает тяжелый крест в землю. Когда первая лоза начинает лезть по шесту, он достает старую одежу и закрепляет ее на кресте и направляет лозы через одеяния. И пока дует летний ветерок, та вещь, с корнями в трупе мальчика прорастает в этой одежде. Лозы сворачиваются в шею, и начинает прорастать голова, которую фермер закрепляет на вершине шеста. Затем, с наступлением Хэллоуинской ночи, бледный мужчина на новенькой черной машине приезжает в поле на место, где он лил слезы всего год назад, только сейчас слезы все выплаканы. Напротив, у него есть работа, которую он должен сделать. Так что он высвобождает с шеста вещь, которая когда-то была его сыном, вырезает ей лицо и направляет ее по дороге в город.

Так происходит каждый год.

Так произошло и сегодня ночью.

И сейчас, штука, которая когда-то была Джимом Шепардом едет вниз по Bест Оркхард на краденой машине, направляясь в то место, которое он когда-то считала домом. А его отец сидит в темной церкви с дробовиком наперевес, его внутренности переполнены самоотвращением, пока он ждет то отродье, которое когда-то было его сыном, которое переступит через порог скрипучей двери и покажет свою вырезанную пародию лица.

И все остальные, здесь же во тьме. Другие отцы, другие сыновья. На обратной стороне этих рядов сидит алкаш, которого зовут МакКормик, который жалеет, что у него не хватило духу остановить своего сына от того, чтобы тот вышел за дверь, потому что он-то точно знает, насколько умный этот пацан, и он понимает, что он как раз из тех пацанов, которые достигают вершины в ночи похожие на эту.

Паренек, по имени Митч Креншоу, по ту сторону Черты, в канаве, ноет как ребенок, потому что его проколотая вилами нога совсем плоха, и все, что он может сделать, это валяться в грязи и хныкать. А на заброшенной стороне города пацан, по имени Вестон, лежит на чьем-то газоне, пытаясь сбить боль от разбитого колена, которая, как он чертовски уверен, не утихнет до утра. А дальше по улице, за углом - пацан, по имени Райли, которого ударили по лицу дубинкой. Tолько Райли не такой умный, как Вестон. Он стучится в дверь своего родительского дома, умоляя, чтобы его впустили, но его отец говорит ему, что ему лучше вернуться на улицы, иначе он схватит пару унций картечи в свою жалкую задницу.

И вот как здесь усваивают этот урок. Ребятня на районе разносит тыквенные головы. Ребятня на церковных ступенях ожидает кого-то с вилами и охотничьими ножами. Ребятня на улицах гоняется за тенями. А дальше, на рынке, полицейский, по имени Джерри Рикс, и парочка других мужчин загружают тела пятерых подростков в фургон коронера, а кучка пацанов притихла на парковке и перешептываются.

- Я слышал Зубастый Джек разделался с теми парнями за пять секунд. Он даже грохнул старика Джаррета, а у этого грязного ублюдка был дробовик, который был заряжен на медведя...

Так история уходит в народ. Пацаны на тех велосипедах проносят ее через ночь, и она проезжает по путям дальше по главной улице, разбалтывается трещоткой, как игральные карты, вставленные в спицы их велосипедов.

Да. Вот как здесь все устроено.

Истории приклеиваются к тем, кто их рассказывает.

Они принадлежат им.

Как и Зубастому Джеку,