Галлант - Виктория Шваб

Оливия ужасно устала, но снова не в силах заснуть. Руки и ноги наливаются тяжестью после свежего воздуха и работы в саду, но в голове крутятся вопросы. Оливия без конца ворочается в кровати; на тумбочке тает и чадит свеча: значит, часы идут, и она уже готова сдаться, отбросить одеяло, как вдруг слышит звук.

Тихий скрип приоткрывшейся двери. А ведь замок был заперт.

Она лежит едва дыша, а позади шаркают по полу босые ноги, потом на другую сторону кровати кто-то садится, и матрас прогибается под его весом. Оливия заставляет себя медленно повернуться, уверенная, что это лишь шутки усталого разума, что комната пуста и она увидит только…

На краю постели сидит девушка.

Постарше Оливии, но ненамного, кожа обласкана солнцем, по спине рассыпаются каштановые волосы. Она поворачивает голову, и пламя свечи озаряет высокие скулы, заостренный подбородок – черты с портрета, который Оливии вручили утром. Черты, что отражаются в лице самой Оливии.

Мать смотрит на нее через плечо, озорно улыбаясь. Она кажется совсем юной, совсем девочкой.

Но затем отблески света ложатся иначе, и вот уже Грейс снова взрослая женщина. Ее рука скользит по простыне, и Оливия не знает, потянуться к матери или отпрянуть, но в итоге ничего не делает, поскольку не в силах пошевелиться.

Руки и ноги будто налились свинцом; наверное, ей следует бояться, но страха нет. Оливия не в силах отвести взгляда от Грейс Прио́р – та забирается в кровать, опускается рядом с Оливией и сворачивается клубочком, в точности повторяя позу дочери, подобно зеркальному отражению: согнутые локти и колени, изгиб шеи, наклон головы, словно это такая игра.

Босые ноги испачканы грязью, будто Грейс бегала по саду – точно так же, как были испачканы ноги Оливии, пока она не смыла землю. Но руки матери нежные и чистые, пальцы перебирают повязку Оливии, на лице мелькает тревога. Грейс тянется к дочери.

Когда рука матери нежно касается щеки Оливии, та с удивлением отмечает, что пальцы теплые. Лучики света не могут проникнуть между их телами, и лицо матери остается в тени. Но Оливия видит отблески свечи на ее зубах, когда она улыбается и наклоняется к ней сказать…

Голос нежный, знакомый, не тонкий и слащавый, а тихий и успокаивающий. Немножко хриплый, как шорох гравия.

– Оливия, Оливия, Оливия… – произносит мать, будто накладывая чары, будто это последние слова заклинания.

Возможно, так и есть, потому что Оливия просыпается.

В ее кровати лежит мертвая тварь.

Свеча потухла. В комнате царит кромешная тьма, но можно различить призрачный силуэт, что свернулся клубочком рядом, как Грейс, по-прежнему занеся полусгнившую руку над щекой Оливии.

Тело снова обретает способность двигаться, она отшатывается, не догадываясь, как близко к краю лежала, но постель вдруг уходит из-под нее, и Оливия падает на пол, тяжело приземлившись на бок. Боль довольно сильная, в голове сразу проясняется, и она вскакивает.

Но гуль уже исчез.

Судорожно вздохнув, Оливия подносит здоровую ладонь к щеке, которой касалась мать. Но это был лишь сон. Видение не могло до нее дотронуться, оно же не настоящее.

В темноте Оливия находит коробку спичек и новую свечу. Вспыхивает и расцветает пламя, тени танцуют вокруг, Оливия берет блокнот, карандаш и начинает рисовать. Не призрак Грейс Прио́р, а женщину, какой та ей привиделась. Быстрые, резкие линии, карандаш шуршит по бумаге, пока Оливия пытается не столько изобразить лицо матери, сколько передать нежность ее рук, печаль в глазах, ласку в голосе, когда она произносила имя.

Оливия, Оливия, Оливия…

Карандаш царапает лист, стремясь опередить туман забвения.

Набросок наполовину закончен, когда вдруг раздается чей-то крик. Оливия резко поворачивается в ту сторону, карандаш соскальзывает, кончик ломается.

Ей доводилось слышать крики и раньше: пронзительные вопли играющих детей, вой сломавшего руку ребенка, ужасающий визг девочки, которая проснулась и обнаружила в постели насекомых.

Но этот крик другой.

Рыдания.

Дрожащие вздохи.

Напряженные и отчаянные всхлипы.

Оливия вскакивает и мчится к двери, но не может открыть. На миг впадает в панику, а потом вспоминает о маленьком золотом ключе. Тот со щелчком поворачивается в скважине, Оливия выбегает в коридор, в глубине души ожидая, что крики смолкнут, как только она переступит порог.

Но крики не смолкают.

В одной из комнат дверь распахнута, в коридор оттуда льется свет, и мечутся по проему тени. Слышны голоса Ханны и Эдгара, звуки борьбы, и Оливия понимает, кто кричит, в тот же миг, когда подходит к ближе и видит на кровати извивающегося в судорогах Мэтью.

Крики превращаются в слова, в мольбу:

– Я не могу его бросить. Не могу бросить. Почему вы не даете ему помочь?!

Глаза кузена открыты, но душой он где-то не здесь. Он не видит Ханну с растрепанными волосами, которая лихорадочно ему что-то шепчет, не видит Эдгара, чьи руки пытаются удержать его корчащееся тело, не видит Оливию, застывшую с распахнутыми глазами на пороге.

– Это сон, – увещевает Ханна. – Просто сон. Он тебе не навредит.

Из уст экономки льются слова Грейс, да только это неправда. Мэтью явно страдает. Из его горла вырывается подавленный всхлип, и очень страшно видеть кузена таким – будто с душой нараспашку, с обнаженным нутром. Он выглядит очень юным и очень испуганным. Оливия окидывает взглядом обстановку: поднос с почти не тронутой едой, плотно закрытые ставни, у дальней стены – силуэт с острыми углами, накрытый простыней.

Очередной вскрик – и она снова смотрит на кровать. Ханна и Эдгар пытаются закрепить запястья Мэтью кожаными ремнями. Оливия с трудом подавляет панику и желание броситься вперед и оттащить домочадцев от кузена. Желание настолько сильное, что его мощь потрясает. Оливия делает шаг к кровати, но, встретив резкий взгляд Эдгара, переполненный болью и горем, замирает на месте.

Мэтью дергается и умоляет, но кожаные ремни затягиваются все крепче, и вот он без сил падает на кровать. Грудь его лихорадочно вздымается. Тонкие струйки бегут по щекам и волосам – не то пот, не то слезы.