Похороны куклы - Кейт Хэмер

Я вскочила, и у меня на шее зазвенели шпильки.

– Нет! – выкрикнула я. – Ты не можешь меня прогнать.

Теперь подсветка была включена и заливала кухню мерзким светом. Барбара в нем казалась маленькой и сморщенной. Длинная молния на ее платье перекосилась и шла спереди зигзагом. На мгновение Барбара подняла глаза, но ее взгляд тут же скользнул прочь, словно она не могла на меня смотреть. Я представила, какое у меня лицо – злобное, над пушистой голубой оторочкой воротника.

На лестнице раздались шаги; Мик поднял шум. Рана у него на голове подсохла, но тусклый красный цвет выглядел даже хуже свежей крови. Конечно, он жив, подумала я, жив и гадок, как никогда.

Барбара уже сказала, что меня отправят к сестре Мика в Ковентри. Элейн жила на длинной улице, застроенной кирпичными домами, где единственной зеленью были старые сорняки, пробившиеся между камнями брусчатки. Мертвее этой улицы я ничего в жизни не видела. В доме было столько бледных детей, что я его запомнила, как гнездо червей. Элейн работала медсестрой, она была толстой и после работы так уставала, что сидела на диване, расставив ноги, из-за чего были видны ее старомодные длинные панталоны, доходившие до колен, и курила, пока не приходила в себя и не поднималась. Тим, ее старший, отвешивал мне затрещины каждый раз, как мы встречались, и передразнивал мой выговор, растягивая слова: «Я Руби, дура деревенская».

И вот я сидела напротив Барбары и Мика, положив руки на стол.

– Пожалуйста, – говорила я, – пожалуйста, прошу, не отсылайте меня. Пожалуйста, разрешите мне остаться.

– Все решено. – Мик оттянул ворот пижамы, словно ему не хватало воздуха.

– Я не могу уехать из леса.

Я опустила голову на руки и заплакала.

– Может быть… – начала Барбара. – Я не думала, что она все примет так близко к сердцу, Мик.

Голос Барбары звучал приглушенно.

– Может быть, нам…

Я видела по лицу Барбары, какая в ней идет борьба. Оно подергивалось, кожа стягивалась то в одну сторону, то в другую. Она пыталась выбрать нас обоих.

Мик ей не позволил.

– Нет, – сказал он.

– Может быть, худшее уже позади…

– Ты помнишь, о чем мы говорили. – Его голос был тверже, он сочился угрозой. – Помнишь, что обсуждали.

Я выпрямилась.

– Видишь, Барбара не против, чтобы я осталась. Она бы этого хотела.

– Ох, Руби.

– Хотела бы, ты только что это сказала. Ты же об этом.

– Может быть, это не навсегда, – в конце концов произнесла Барбара. – И ты можешь приезжать на Рождество.

– Я знаю, как все будет, – ответила я. – С глаз долой, из сердца вон. Вы забудете, что я вообще существую.

Она прикусила губу.

– Послушай, Мики, – мягко произнесла она. – Может быть…

Ее голос был таким тихим, что мне захотелось забраться к ней на колени, расстегнуть молнию на ее платье и заползти внутрь, как младенцу, как кенгуренку в сумку.

– Нет, вы обе, вашу мать, послушайте. – Мик стукнул кулаком по столу. – Все решено. И бюджету полегче, после, знаешь…

– Заткнись, Мик, – внезапно сказала Барбара.

– Не стану, тупая ты баба.

На ее щеках от волнения снова выступила яркая красная краска.

– Что такое? – спросила я.

Мик встал, вытащил из ящика кухонного стола пластиковый мешок и вытряхнул его содержимое на стол: пудреницу, которую я раньше видела, с розовым эмалевым цветком на крышке. Был еще флакон духов с продетыми друг в друга черными буквами С на этикетке, и какие-то серебряные штучки, я понятия не имела, для чего они.

– Если бы ты не тырила барахло в половине домов на двадцать миль вокруг все эти годы, у тебя, может, по-прежнему была бы работа. Так что это ты заткнись.

Я чуть не начала рассказывать Барбаре про Сандру, но не смогла. Она сидела напротив меня, а на столе блестело серебро, стекло и патрончики губной помады. Она не была похожа на воровку. Она казалась грустной, очень грустной продавщицей за прилавком. Я вспомнила косметику, которую она вынула из кармана и принесла мне в тот дождливый день.