Левиафан - Хелен-Роуз Эндрюс

— Почему другой? Что ты помнишь из прошлого? — Я мысленно проклинаю себя за то, что задал оба вопроса разом.

— Он стал меньше. Сморщился, как высохшее яблоко.

— Откуда тебе знать?

Сойка нырнула вниз, приземлилась возле наших ног и быстро-быстро побежала по дощатому полу.

«Откуда это создание знает, что ее дом — в небе? И хотя в комнате птица нашла защиту от стужи, эта же комната станет для нее смертельной западней, где она переломает крылья или расшибется о стену».

Сойка, неуклюже скакавшая по полу, замечает льющийся из окна свет. И, словно чувствуя, что здесь лежит самый короткий путь к свободе, бросается к окну. Но несчастная пичуга не замечает стекла. Ударившись о него грудью, она с писком падает обратно на пол.

— Ты что-нибудь помнишь? — осторожно повторяю я вопрос.

Но, похоже, желание разговаривать у нее пропало. Сегодня мне не суждено получить ответ.

Когда я вновь опускаю глаза на пол, сойки нигде не видно.

* * *

Я спускаюсь по первому лестничному пролету, запираю дверь и кладу ключ в карман. Только теперь, когда дверь закрыта, я прислоняюсь лбом к ее деревянной поверхности и перевожу дух. Я стою так несколько минут, ожидая, когда уляжется вихрь мыслей у меня в голове. Но внутри по-прежнему бушует ураган. Сердце скачет галопом, словно не желая оставаться в груди. Я вдруг ловлю себя на том, что неистово расчесываю грудь и плечи ногтями. Кажется, все мои шрамы вдруг ожили и движутся по поверхности тела, вызывая неистовое желание соскрести их, избавиться от них так же, как змея сбрасывает старую кожу.

«Тебе никогда не избавиться от них». Слова звучат в ушах, словно звон похоронного колокола: «никогда, никогда».

Мэри. Мне нужна Мэри.

Я иду вниз, прохожу через кухню, зову ее. Заглядываю в гостиную и в кабинет. Мэри нет в доме. А моя старая солдатская шинель исчезла с вешалки.

Мохнатый иней лежит на каменной балюстраде крыльца и на стеблях плюща, вьющегося вдоль стены дома. Тонкая корочка льда хрустит под ногами, как битое стекло. Я оставляю расплывчатые отпечатки на снежной пыли. Холод оказывается моим неожиданным союзником — морозный воздух очищает легкие, я вдыхаю полной грудью.

— Мэри!

Я иду мимо грядок, которые тянутся слева от дорожки, и мимо свинарника — справа от меня. И хотя обрабатывать эту скудную каменистую почву занятие хлопотное, наш ухоженный огород и небольшой сад говорят сами за себя: мы не зря потратили силы и время. Именно здесь я, вернее всего, отыщу Мэри, которая неустанно, до ломоты в суставах, возится на земле. Жена ставит сетки от кроликов и, натирая мозоли на пальцах, подвязывает шпалеры. Конечно, сейчас, в декабре, шпалеры не производят впечатления, но с приходом лета они будут покрыты густой листвой и благоухающими цветами и полны тяжелого гудения пчел.

В конце дорожки находится изгородь, за которой начинается сад. Ворота просели. Приходится всем телом навалиться на створку, чтобы сдвинуть ее. Как же я скучаю по своей прежней силе, беззаботной силе юных лет. Сейчас я слаб. Эта шаткая деревянная штуковина переживет меня.

Я шагаю по саду вслед за собственной тенью, переползающей от ствола к стволу. Подрезанные ветви яблонь тянутся друг к другу, они похожи на заледеневшие пальцы, которые упираются в пустоту.

— Мэри?

Она стоит возле каменной ограды спиной ко мне, нахохлившись, словно воробей. На плечах у нее моя шинель. Даже издали видно, как сильно дрожат ее плечи.

— Мэри?

Жена что-то держит в руках, прижимая к груди.

Когда она оборачивается, я вижу, что на руках у нее лежит маленький закоченевший трупик — растрепанный комок серовато-коричневого цвета.

Я подхожу ближе.

— Что случилось? — спрашиваю я, хотя и так вижу.

Кот был старый, говорю я себе. Прошлой зимой ему исполнилось шестнадцать. Он давно утратил прежнее проворство и почти все зубы. Бедняга мог стать легкой добычей лисицы или барсука.

— Он… он почти не выходил на улицу, — всхлипывает Мэри. — А вчера вечером вдруг исчез. Я так и не смогла найти его.

Я растерянно молчу, не зная, как утешить ее. Нам так давно не приходилось горевать.

— Давай я похороню его, — предлагаю наконец.

Она качает головой и хлюпает носом.

— Нет, земля слишком мерзлая.

— Ничего, я справлюсь.

Я беру из рук Мэри окоченевшее тельце. Пожилой кот с громким неприятным голосом, давно разучившийся ловить мышей, а также контролировать собственный мочевой пузырь. Как и большинство добропорядочных котов, обожаемых своими хозяйками, он признавал одну лишь Мэри, а для меня у него оставалось только холодное презрение и дерзкий взмах хвостом.

Я осматриваю труп. Мэри наблюдает за мной с каким-то странным блеском в глазах. Похоже, кот всю ночь пролежал в саду: тело промерзло насквозь, мех покрыт ледяными бусинами. Я ощупываю его бока, ожидая наткнуться на разорванную плоть, сломанные кости и запекшуюся кровь. Но ничего не нахожу. Это была мирная смерть.

— Старость, — осторожно говорю я и опускаю кота на землю. — И холод. Он умер естественным образом.

Мэри сердито сплевывает перед собой.

— А всего-то сутки прошли! — Она разворачивается и удаляется в дом.

Я с радостью последовал бы за ней, но вместо этого отправляюсь искать лопату.

Глава 9

Существо в тюремной камере вряд ли можно было назвать женщиной. По крайней мере, с первого взгляда я не понял, кто передо мной. Приподняв свечу повыше, я сумел разглядеть помимо темного силуэта несколько дополнительных деталей: черные растрепанные волосы и платье, в прошлом оно могло иметь какой-то цвет, но сейчас превратилось в мешковатое грязно-коричневое одеяние. Лица я не видел, но сообразил, что женщина сидит ко мне спиной на низкой деревянной скамейке. Вероятно, это исключение — сиденье в камере — было сделано с учетом положения, в котором, по утверждению самой узницы, она находилась.

Прежде чем заговорить, я несколько мгновений разглядывал Криссу Мур. Не знаю, что именно мне хотелось увидеть. Если бы она повернулась ко мне, может быть, я сумел бы прочесть нечто в этом движении, но узница сидела неподвижно, расправив плечи и выпрямив спину, словно каменное изваяние, и такая же безучастная, как стены, которые окружали ее.

— Крисса Мур?

Под сводами подземелья мой голос прозвучал глухо. Женщина в камере не шелохнулась.

— Мисс Мур? Меня зовут Томас. Томас Тредуотер. — Возможно, мне показалось, но она слегка шевельнулась. Хотя ни тревоги, ни смущения, которых можно было бы ожидать, я не заметил; если что и изменилось, так только ее