Студент богословия - Майкл Циско

вновь застывает, склонившись к ее ладони. Мисс Вудвинд обращает лицо к серому небу, к металлическим звездам в черной сети ветвей, и смотрит, как лепечущая вода извергается из глубин, подобно дыму и молнии. Студент богословия слизывает капли с кожи, проводит щекой по ее пальцам. Она понимает, что так и не убрала руку с его шеи, и касается его горла. Он поднимает глаза — мокрыми ладонями она притягивает его к себе, лицом к лицу — ближе и ближе, — к словам, словам, словам.

Чан

яжкие глыбы жары падают, разбиваясь, на плечи Сан-Венефицио и снова волнами встают в песках за его стенами, чтобы затопить улицы, кипя в дверных проемах, вздуваясь на серых стеклах, как ртутная амальгама. Стаи огромных варанов прячутся в расселинах — небосвод над ними так раскален, что едва не течет на землю, сжигая жалкие травы. В городе зеленые листья становятся желто-коричневыми и трескаются. Медные купола и золоченые шпили заливают огнем улицы, отражая солнце. Магеллан раскачивается у витражного окна, прислужники, наблюдая за ним, неуверенно потирают бархатистые руки. Когда кресло наклоняется вперед, его белое восковое лицо оказывается в футе от стекла — заваливаясь назад, он увлекает за собой часть города. Сан-Венефицио проникает струйками ладана ему в уши, в уголки накрашенных глаз, он видит, как истощенные, скулящие души зверей-фамильяров скользят по стенам и крышам или путаются под ногами прохожих.

Студент богословия тоже их замечает — впервые. Он шагает посреди улицы Монументов, названной так из-за множества статуй — они возвышаются на пьедесталах, украшают обочины, подпирают здания, деревья, витрины, сидят на скамейках. Из тени — на свет: студент богословия встречает волну бьющего в тяжелое пальто жара, презирая солнце и проезжающие машины — прохладная вода струится по венам, бежит по щекам. Кошачий дух-фамильяр визжит на бронзовом плече статуи и понимает, что его видят, когда студент богословия кричит в ответ — на своем языке: его лицо в этот миг так ужасно, что прохожие разбегаются — белые одежды хлопают за спиной, словно крылья. Глаза духа вспыхивают, он слетает по водосточной трубе, и застывший под ней старый, погруженный в черные мысли мизантроп ахает, спотыкается и, дрожа, вжимается в угол. Студент богословия издает тихий богомерзкий смешок, и разноцветная стайка душ-фамильяров брызжет в разные стороны, спеша убраться с дороги. В их глазах — страх, издевка и раздражение, но никто не осмеливается бросить ему вызов.

Дойдя до конца улицы, он исчезает из виду. Сегодня — день Чана. Утром, когда он проходил мимо дуба, в ладонь из листвы упала адресованная ему открытка с местом захоронения словопыта. Он отправляется к химику как постоянный клиент, покупает две бочки формальдегида — «наисвежайшего, импортного» — и возвращается в лавку Дездена на такси. Тео достает тушу из морозильной камеры, когда студент богословия с лязгом вкатывает бочки и ставит их в угол.

— Задание Семинарии, — объясняет он.

— Не жизнь, а приключение, — говорит Дезден и уносит мясо в лавку.

Студент богословия кружит по городу — покупает банки для препаратов, хирургические инструменты, специальные пилы, лопату, мешки и тележку рикши на деньги, полученные от Фасвергиля. Приносит вещи в лавку и одну за другой складывает рядом с бочками в морозильной камере — все, кроме тележки, которую оставляет снаружи, у треснувшего корыта. К тому времени дневное пекло стихает, солнце садится, роняя на город алые лучи, воздух остывает, и он останавливается немного передохнуть. Тео выходит из лавки.

— Что ты собираешься делать?

— Мне нужна помощь.

— С твоим заданием?

— Да.

— Говори.

— Нужна твоя лавка или отдельная комната — не знаю,

на какой срок.

Тео подходит ближе:

— Зачем? Для тайных экспериментов?

— Да, — студент богословия прислоняется к стене. — То, что я сделал с лошадью, я повторю с людьми. Этой ночью украду тело словопыта… пороюсь в его воспоминаниях и отыщу то, что он унес в могилу.

— Ты про особые слова?.. с его-то занятием.

— Верно.

— И трупов будет куда больше?

Студент богословия медлит.

— Да, возможно, двенадцать…

Тео спрашивает — слишком быстро:

— Слушай, что ты собираешься с ними делать, когда закончишь?

Он пожимает плечами:

— Выброшу где-нибудь. Может, похороню снова, если будет время.

Тео подходит ближе — глаза горят в свете уличных фонарей.

— Они ведь тебе больше не понадобятся?

— Мне нужен только мозг, прочее — тлен, насколько я знаю. Они явно не первой свежести.

Теперь медлит мясник, его испачканный фартук мерцает в сумерках белым и синим.

— Ты можешь пользоваться лавкой или квартирой наверху при условии, что я в деле.

Студент богословия молчит.

— У меня есть лавка и комнаты, я буду очень полезен. Позволь мне помочь, ты не пожалеешь, клянусь… я даже избавлюсь от тел.

Студент богословия смотрит на него.

— Отдай их мне, когда закончишь!

— Зачем?

— Я избавлюсь от них! Ты не сможешь просто их выбросить найдут сначала трупы, потом тебя. Похоронишь — случится то же самое. Разреши мне помочь, и я все улажу. Они исчезнут, словно никогда не существовали.

Студент богословия размышляет, растирая висок костяшками пальцев.

— Пожалуйста! — шипит Тео.

— Ладно… но ты помогаешь во всем.

— Да!

— Могу я воспользоваться твоей квартирой?

— Да.

— И ты сделаешь все, что я скажу?

Дезден склоняет голову, его глаза сияют.

— Я твой слуга.

— Отлично, «слуга», помоги сложить вещи в тележку.

Дезден работает как заведенный, приносит лопаты и оборудование. Закрывает лавку пораньше и спешит за студентом богословия, толкая тележку перед собой.

Вместе они идут по улицам, плетущим безумные узоры, мимо игроков в кости и ткачих, чьи силуэты темнеют на верандах, а стук станков разносится по обочинам. Вот и церковный квартал, вдоль улицы тянутся маленькие часовни, некоторые из них расположены в переулках — крохотные святилища за самодельными оградами и киоски, торгующие ладаном, свечами, молитвами, подношениями, цветами и сборниками