Струна времени. Военные истории - Александр Бушков

– Все было, как обычно, только в одном месте, – и показал на карте, – собаки повели себя крайне странно. Впервые на моей памяти. Они…

Я прервал его и описал поведение собак у родника. Он подтвердил: именно так они и держались. Причем испугавшее их нечто, по личным впечатлениям майора, походило на некую узкую полосу, уходившую вправо, – когда он велел проводникам обойти то место справа, собаки точно так же артачились, а вот слева обошли охотно и вскоре пришли в норму.

Я ничего ему не сказал, пожал плечами: мол, мало ли что в лесу бывает… И отпустил к его людям, наказав завтра начинать проческу с рассветом – и, если удастся, если справятся, прихватить еще кусочек сверх предписанного.

На ночлег они располагались, не разбивая палаток. Кому хватило места, устроились в кузовах, а остальные намеревались спать прямо на земле, завернувшись в шинели. Ну что же, не декабрь месяц, ночку перетерпят, ребята бывалые…

Я стоял и покуривал, когда подошел Сулин:

– Товарищ майор, разрешите обратиться?

Не козырял – я его еще раньше предупредил, что мы тут обходимся без некоторых формальностей вроде козырянья. Я, разумеется, сказал:

– Обращайтесь.

Но он молчал и словно бы не просто мялся – маялся. Еще с утра мне пришло в голову, что с парнем что-то не то: выглядел он чертовски невыспавшимся – глаза красные, припухшие. Ну явно не спал эту ночь. Бессонница у парня, что ли? Если так, почему не доложился у себя еще до отправки? Обязан был – ни к чему на таком задании радист – да и любой другой член труппы – с бессонницей. Иногда люди вот так не спят всю ночь, получив из дома какое-нибудь плохое письмо, – но он-то никаких писем не получал, не ездил к нам почтальон, понятно, ввиду засекреченности. Вообще-то в аптечке у меня есть и бром, и люминал, но нужно прояснить все…

– Ну, что вы мнетесь, Сулин? – с легким раздражением спросил я. – Меня с вашей биографией не знакомили, но легко догадаться, что зеленого новичка к нам не отправили бы… – и подпустил металла в голос. – Говорите!

Подействовало. Он поднял глаза:

– Товарищ майор, я, кажется, с ума схожу. Посчитал, что обязан доложить…

Только такого мне не хватало для полного счастья… Однако я припомнил кое-что и сказал:

– Я, конечно, не психиатр, старший лейтенант, но слышал от знающих людей: настоящий сумасшедший, даже начинающий, ни за что не признает, что он сумасшедший или только начинает с ума сходить. Была у меня операция, когда понадобилась подробная консультация психиатров – причудливый фигурант попался… Так что не делайте заранее столь убитого вида, лучше объясните кратенько: отчего вы решили, что сходите с ума? Может, с вами ночью попросту приключилось что-нибудь… этакое? Во что, как вы полагаете, никто из окружающих не поверит? Не могу вас посвящать в детали, но места у нас, знаете ли, интересные. Совершенно внезапно может приключиться что-нибудь такое, во что вроде бы и поверить невозможно, а оно тем не менее происходит. Были примеры, не вы первый, честное слово. Ну?

Кажется, он чуточку приободрился. Сказал, не отводя глаз:

– У меня в палатке ночью цветы поют.

Знаете, я даже и не удивился как-то – после всего случившегося. Сказал только:

– Подробности?

– Я где-то около полуночи проснулся, точно время не засекал, – сказал Сулин. – Как раз из-за того. Негромко, но вполне явственно пела девушка. Язык мне незнаком, я только на немецком специализировался. Потом были еще разные звуки – словно бы ручей плещется, девушки смеются, потом опять запели, уже на два голоса, мужчина и женщина, и снова весело так… Потом опять всякие звуки… Вполне мирные: птицы щебечут, кто-то что-то насвистывает. И опять поют. И так – до рассвета. Причем звук шел со стороны цветов, определенно. Я вставал, зажигал лампу – и все тут же стихало. А когда гасил и ложился, снова все начиналось. Так до рассвета и промаялся. Вот и все… Товарищ майор… Я как-то слышал, что у сумасшедших звучит как бы в голове, а тут звук точно шел со стороны, от цветов… Вот и все, наверно…

Ну, что тут сказать? В других обстоятельствах я бы после таких признаний, не колеблясь, тут же отправил бы шифровку Первому: дескать, у радиста что-то не в порядке с головой, требуется срочно замена. Но сейчас, в данных конкретных условиях меня что-то на подобные поступки не тянуло…

– Цветы поют, говоришь… – задумчиво сказал я. – Вот цветы у нас до сих пор не пели… Да не дергайся ты! Цветы, говорю, не пели, а вот случалось кое-что и почище. Места у нас такие… интересные места. То одно, то другое.

– Так что же делать, товарищ майор? – спросил он тоскливо. – Если сегодня ночью опять начнется…

Решение у меня уже было.

– А ничего особенного делать не будем, – сказал я. – Возьму раскладушку и переночую сегодня у тебя. Инструктаж слушай сразу. Если опять… начнется, не вскидывайся, лежи тихонечко, как мышка, и слушай, будто ты в опере или там в оперетте. Можешь не сомневаться: сон у меня чуткий, проснусь я моментально, но вскакивать сразу не буду, полежу и послушаю. Все ясно?

– Так точно… А если ничего не будет?

– То ничего и не будет, – пожал я плечами. – Тогда и будем думать, как жить дальше…

Минут за десять до того, как согласно уставу должен был наступить отбой, я сложил раскладушку, скатал постель. Сказал Ружицкому, что ночевать сегодня буду у радиста – такое, мол, пришло указание, в любую минуту следует ждать чрезвычайно важной радиограммы. Он явно поверил: объяснение было вполне убедительное, такое случалось.

Цветы, как оказалось, ничуть не увяли – ага, она успела подсыпать сахарку и бросить пирамидона. Стали устраиваться спать: Сулин разделся до исподнего, а я почему-то так и прилег поверх одеяла, сняв только сапоги и ослабив ремень. Почему – сам не знаю. Под подушку сунул фонарик, гораздо ближе, под самый подушкин уголок, примостил часы, немецкие, трофейные, для подводников, с покрытыми фосфором делениями и стрелками.

Уснул, как всегда, практически сразу.

А проснулся – рывком. Тут же вытянул часы за ремешок, глянул: после полуночи и минутки не прошло. Чуть скрипнула раскладушка Сулина, судя по изменившемуся дыханию, он проснулся, но указания выполнял четко, молодец – не ворочался, не позвал меня, лежал тихонечко.

Я тоже притаился, как мышь под метлой. Со стороны столика, где стояли обе банки с цветами, раздавалась песня, как Сулин и говорил, негромко, но явственно. Девушка пела на польском, весело так, игриво, задорно: