Алхимик - Донна Бойд

Мне бы не хотелось, чтобы вы составили себе чересчур возвышенное представление о Фивах тех времен. Правда заключается в том, что, хотя этому грандиозному городу на берегах Нила были присущи некоторые запоминающиеся, даже прелестные черты и мы, безусловно, вели более привилегированную жизнь, чем большинство его жителей, в целом он не произвел на меня большого впечатления. Мне нравился наш сад, и огромные прохладные мраморные залы особняка, и пиршества с танцовщицами, акробатами и непристойной пантомимой. Но я с трудом выносил голоса ссорящихся людей и звуки насилия, в летние вечера проникавшие к нам сквозь шторы, подобно пыли, меня печалили сидящие у ворот нищие и искалеченные голодные дети с большими печальными глазами, слоняющиеся по базарной площади. Я испытывал раздражение, обоняя доносящийся с улиц смрад гниения, слыша крики подвергаемого наказанию раба или рев осла, избиваемого до смерти за отказ везти слишком тяжелый груз.

Но по большей части нам удавалось отгородиться от неугодного мира и создать собственный рай на отведенном участке земли, а также в наших душах.

Время от времени мы приводили домой юную девушку со сверкающими очами или красивого гибкого мальчика, чтобы угостить их ужином с вином, потанцевать и заняться любовью. В этой незамысловатости тоже заключалось особое волшебство, вызывавшее восхищение тем, как исполняются наши простые желания. Мы были по-своему гедонистами, но даже это расточительное потворство слабостям имело привкус невинности, изумления.

Боюсь, мне не найти слов для описания мощи и великолепия нашего единения, ибо все, что я могу выразить, не более чем бледная тень его. Представьте: вот кто-то обнажил и заставил страдать самую потаенную, самую тоскующую сердцевину человеческой души, заставил ее биться и истекать кровью в страстном желании обрести утраченное… А теперь вообразите, что все части встают на место, словно отделенные друг от друга кусочки магнита, неумолимо стремящиеся соединиться. И попробуйте ощутить всплеск радости, волну лучезарного восторга, взрыв энергии, исторгаемые измученной душой, вновь обретающей целостность.

Как видите, когда я пытаюсь это описать, мои слова всякий раз облекаются в форму мирской гиперболы любовников, и – о да – мы были сильно, безумно влюблены друг в друга. Но не являлись любовниками. Секс оставался приятным времяпрепровождением, в котором мы себе не отказывали, но никогда не занимались им друг с другом.

И если я скажу вам сейчас, что в глубине души не жаждал союза, который повторил бы во плоти то, что мы познали вовне, назовите меня последним лжецом. Я был молодым человеком, полным вожделения и восторга от сознания собственной силы. Меня опьяняла радость жизни, вечное чудо, которое мы трое открыли друг в друге. Я не сильно отличался от прочих юношей и безумно жаждал одну девушку.

Не знаю, когда это началось. Возможно, с того дня, как она обратила на меня свою волю, удвоив мои силы, возможно, с той ночи, когда я бросился спасать ее от огня и сам погрузился в яму, считая свою жизнь потерянной, если не уберегу ее от боли. Знаю только, что к тому времени, как мы открыли экстаз, который испытывали втроем в духовном единении, я жаждал большего.

Я стыдился того, что в самом потаенном уголке души хотел слияния с одной, а не двумя.

И все же чувства стыда и вины, а также необходимость держать все в секрете лишь усиливали мое желание, и порой тайна вспыхивала на моем лице яркими красными пятнами, выдавая меня перед всеми. Каждая женщина, с которой я ложился, имела лицо Нефар. Каждый сон, проносившийся в моем убаюканном сознании, напоминал о том, как она мне нужна. Мне вряд ли удалось бы выиграть битву с собственными распаленными желаниями.

Выпадали дни удачнее прочих, и в основном наши отношения во внешних проявлениях оставались такими, как обычно. Нефар заставляла меня смеяться и одновременно раздражала, как и всегда; Акан, как водится, озадачивал, подстегивая мое любопытство, и вызывал благоговейное восхищение. И оба обращались за решениями и урегулированием конфликтов, доверяя мне роль практического лидера. Но жили мы ради того момента, когда происходило наше тайное единение: прикосновения, ласка дыхания, теплый нежный прилив перемешивающихся сущностей, заполняющий пустоту внутри каждого из нас, прорывающийся через наши вены, артерии, корпускулы, клетки и нейроны, наполняющий нас энергией, волшебством, восхитительной, головокружительной уверенностью в том, что вместе мы способны прикоснуться к лику Вселенной. Но даже в исступлении общего наслаждения и после, долго не приходя в себя, я чувствовал, как меня пронзает крошечное жало жадности. Внутри меня оставалась потаенная часть, не затронутая тем, что мы испытывали втроем, и жаждущая познать доступное только двоим. Я хотел Нефар для себя. Я хотел волшебства для нас одних. Я желал обладать и упиваться этим обладанием. В этом заключается природа мужчин и женщин, и она такова испокон века.

Но все-таки моя любовь к Акану и боязнь потерять все, что нас связывало, укрепляли мою решимость сдержать свои инстинкты. И, полагаю, я смог бы в этом преуспеть на самом деле, если бы Нефар не пришла ко мне сама.

Мы часто оставались в доме одни. Акан со страстью обследовал храм в Карнаке, пытаясь отыскать копии рукописей, о которых говорил старик из пустыни. Он целыми днями придумывал костюмы и имиджи, которые помогли бы ему войти в доверие к жрецам, он прокрадывался в потайные помещения храма, прячась за щитом невидимости, он изобретал эликсиры истины и колдовские заклинания. В конце концов он раскопал некую информацию, заставлявшую поверить в то, что эти рукописи действительно существуют и что он близок к их обнаружению. Одно время мы с Нефар помогали ему в его начинаниях: особенно нравилось нам проникать в огромную крепость Карнака, доказывая себе, что наша магия превосходит представления господствующих там жрецов. Но тщетность поисков скоро нам наскучила. Я начал сомневаться, что хоть когда-то верил словам того странного старого волшебника из пустыни.

Итак, Акан почти каждый день в одиночку ходил в храм, а мы с Нефар тешили себя неспешными делами. Она занималась разработкой формулы для увеличения урожая гибридных фруктов в нашем саду, я наблюдал за ней, но при этом был полон решимости сделать все необходимое, чтобы не дать волю фантазиям на ее счет.

Она натолкнулась на меня в маленьком уединенном садике, где я дремал в вечерней тени, вслушиваясь в журчание центрального фонтана с выложенной плитками чашей и гудение пчел. Одна прислужница втирала мне в ступни масло, а две другие усердно работали опахалами. Хлопнув в ладоши, Нефар отослала их прочь, а я поднялся с недовольной гримасой, жалея, что она застала меня не за работой.

– Не обязательно вести себя так резко, – с раздражением сказал я. – Какая муха тебя укусила?

Она уселась на приподнятый край чаши фонтана, опустив пальцы в воду. В тот день она надела светлое платье, искусно подвязанное, чтобы подчеркнуть груди и полные округлые бедра. Когда Нефар села, на скрещенных коленях разошлись изящные складки. Знала ли она, до чего красива? Имела ли она представление, какое удовольствие просто смотреть на нее?