Мое! - Роберт МакКаммон

Она все тужилась и тужилась, лицо наливалось кровью. Дэвид продвинулся еще разве что на дюйм. Лаура подумала, что выворотит стремена из гнезд; она упиралась в них изо всех сил, а Красная Машина промокала ей лоб.

«Щелк, щелк, — сказал инструмент в руке Боннерта — Щелк».

— Вот он идет, — сказал доктор Боннерт, когда часы оттикали за половину двенадцатого.

Лаура чувствовала, как выходит из нее ребенок. Это было чувство огромного облегчения и огромного беспокойства, потому что среди скользкого давления и писков мониторов Лаура понимала, что ее тело отделяется от выросшего в нем живого существа. Дэвид входил в мир, и теперь он будет зависеть от милости всех остальных.

— Продолжайте тужиться, не останавливайтесь! — требовал Боннерт.

Она напряглась, мускулы ее спины пульсировали. Она услышала мокрый сосущий звук. Распухшими глазами она посмотрела на стенные часы: одиннадцать сорок три. Красная Машина вместе со второй сестрой подошли помочь Боннерту. Что-то пересечь и пережать.

— Сильная потуга! — скомандовал доктор. Она натужилась, и вес Дэвида ушел. Шлеп. Шлеп. Третий быстрый шлеп. Он заплакал, и звук был как визг мотора, когда включишь передачу без прогрева. Слезы брызнули из глаз Лауры, она сделала длинный глубокий вдох и медленно выпустила воздух.

— Вот ваш сын, — сказал Боннерт и поднес ей что-то вопящее, заляпанное красным и синим, и лицо у него было лягушечье, а голова, как смятый конус.

Она никогда в жизни не видела такого красивого мальчика, и она улыбнулась, как солнце сквозь тучи. Буря кончилась.

Боннерт положил Дэвида на живот Лауры. Она крепко прижала его к себе, чувствуя его тепло. Он все плакал, но это был чудесный звук. Ноздри заполнил медный, густой запах крови и родильных жидкостей. Тело Дэвида, все еще соединенное с ней влажной иссиня-красной пуповиной, двигалось под ее пальцами. Он был на вид такой слабенький, с кнопкой носа и розовым ртом, но голос его никак слабым нельзя было назвать. Он взметался и падал волнами чего-то вроде решительного гнева. Объявляет о себе, подумала Лаура. Когда пуповину перевязали и перерезали, Дэвид затрепетал, несмотря на свою ярость, и плач его стал отрывистым.

— Тес, тес, — сказала Лаура, поглаживая пальцами гладкую спинку. Она ощутила крохотные лопатки, позвоночки. Скелетик, нервы, жилы, внутренности, мозг — все при нем, целиком и полностью, настоящий, и он принадлежал ей.

Это чувство ударило изнутри, как молотом. Об этом предупреждали ее другие женщины, рожавшие детей: теплый, теплый лучезарный поток через все тело, от которого колотилось и разбухало сердце. Она поняла, что это и есть материнская любовь, и, поглаживая ребенка, ощутила, как Дэвида отпустило возмущение, сменяясь довольным смирением. Плач стал затихать, сменяясь тихими всхлипываниями, и закончился булькнувшим вздохом.

— Мой ребенок, — сказала Лаура, глядя сквозь слезы на Боннерта и сестер. — Мой.

— Четверговый ребенок, — заметила медсестра, поглядев на часы. — Далеко пойдет.

Уже после полуночи Лаура лежала в палате родильного отделения на втором этаже. Она была одновременно опустошена и заряжена энергией, ее тело хотело спать, а мозг снова и снова проигрывал драму рождения. Она набрала свой домашний телефон, ее рука дрожала.

— Здравствуйте, вы позвонили в дом Дугласа и Лауры Клейборн. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала, и спасибо за звонок.

Слова ее покинули. Она попыталась что-то сказать, пока таймер не отключил телефон. Дуга нет дома. Он все еще в квартале Хилландейл, у подружки.

«Конец», — подумала она.

— Я в больнице, — заставила себя сказать Лаура. И должна была еще добавить:

— С Дэвидом. Он весит восемь фунтов две унции.

Щелк. Машина, ставшая глухим ухом.

Опустошенная, Лаура лежала на кровати и думала о будущем. Этот мир — опасное место, но теперь в нем есть Дэвид, и это делает мир терпимым. Будет в этом будущем Дуг или нет, она не знала. Лаура сцепила руки на пустом животе и наконец провалилась в сон в мирном чреве больницы.