Темные самоцветы - Челси Куинн Ярбро

В уголках губ Ивана блеснула слюна, он повелительно дернул бровями.

— Разрешаю тебе передать дар Стефана мне. И не ползи. Можешь приблизиться на коленях.

Ракоци повиновался приказу, проклиная полы своего доломана, затруднявшие его и без того неуклюжее продвижение к трону. Оказавшись в достаточной близости от Ивана, он замер.

— Прими сей дар, государь.

Иван наклонился и взял в руки шкатулку, потом, рассматривая, поднял ее к глазам.

— Это тоже твоя работа?

— Да, государь.

— Ты, я гляжу, большой мастер, алхимик, — сказал Иван, но вдруг насупился, засопел, лицо его омрачилось. Он резким жестом вернул шкатулку дарителю. — Ты ее делал. Ты и открой.

По залу прошел легкий гул, бояре зашевелились. Подобное повеление могло означать лишь одно: царь заподозрил неладное и страшится. Дернувшись на своем месте, князь Анастасий Шуйский повернулся к сидевшему рядом слепцу и скорым шепотом сообщил тому, что случилось.

— Плохо дело, — пробормотал Петр Смольников, ветеран многих войн. — Стефан Польский будет в обиде.

— Цыц, — шикнул на старика Анастасий, думая про себя то же самое, что и он.

Если Ракоци и осознавал глубину нанесенного его поручителю оскорбления, то ничем этого не показал и совершенно естественным жестом огладил крышку укладки.

— Тут вырезана апостольская звезда, — пояснил безмятежно он. — Если поднести к ней свечу, она засияет.

Иван чуть поежился, сжимая в руке сверкающий жезл.

— Делай что сказано, — потребовал он. — Я хочу видеть, что там.

Ракоци поднял крышку шкатулки и указал на лежащий в ней камень.

— Это темный берилл, государь. Имя ему — «Меч архангела Михаила». — Камень был наречен так всего два дня назад, но, похоже, удачно, ибо глаза царя вновь загорелись. Протягивая свой дар Ивану, Ракоци счел возможным добавить: — В нем живет свет, рассекающий мрак.

Иван схватил камень, и лицо его отразило крайнюю степень довольства, смешанного с благоговейным испугом.

— О, я чувствую его силу, — выдохнул он. — Этот камень могуч, его крепость несокрушима. Ни одной женщине не дано прикоснуться к нему, ни одному недостойному мужу. — Он разогнул пальцы, чтобы внимательно вглядеться в необычайно крупный берилл, мягко мерцающий у него на ладони. — В нем больше тьмы, чем свечения, но тем ярче сияние. — Царь говорил монотонно, словно завороженный, весь погруженный в умиленное созерцание. — Он, как душа, в коей по воле Божией очень многое скрыто за сумрачной пеленой. — Внезапно рука его вскинулась, за ней метнулись глаза и застыли, прикованные к лучу, воссиявшему в толще берилла. — Да, его сердцевина и вправду походит на огненный, пронзающий все нечистое меч. Этот камень может увлечь своего обладателя в бездну или вознести к благодатным вершинам. — Царь раскрыл глаза шире, словно втягивая в себя бледно-золотое свечение. — В нем сила страсти соседствует с торжеством непорочности. С его помощью человек может познать свою сокровенную суть. Так, будто был от рождения безгреховным. — Испустив тяжкий стон, Иван судорожно сжал пальцы и принялся заталкивать камень под меховую опушку короны. Плечи его затряслись от рыданий.

Ракоци, продолжая стоять на коленях, вдруг ощутил в области живота сосущую пустоту.

— Великий государь… — заговорил было он и осекся.

Царский жезл, едва не срубив ему ухо, с грохотом покатился к дверям, царапая инкрустацию пола.

— Не сметь! — прогремел Иван. — Замолчи, иноземец!

Граф Зари дернулся, собираясь броситься на защиту посланника своего господина.

— Сидеть, — грозным шепотом приказал ему Ракоци, не сводя глаз с царя.

Стражники, стоящие за колонной с двуглавым орлом, подняли пики.

Иван привалился к резной спинке трона, дрожь его перешла в конвульсивные спазмы. Глаза властителя всея Руси закатились, в уголках губ вскипела слюна.

Из толпы бояр выбежал царевич Федор, лунообразное лицо его исказилось от беспокойства. Сронив с головы высокую шапку, он ухватил Ивана за бороду и принялся ее дергать, как веревку на колокольне.

Царица в голос рыдала, размазывая белила с румянами по щекам. Ближайшие к ней боярыни бестолково хлопотали вокруг, остальные застыли в оцепенении, прикрывая рукавами глаза. Все знали, что сильные потрясения чреваты бесплодием для женской утробы, и караульные сбились в шеренгу, чтобы отгородить от ужасного зрелища жен и родственниц наизнатнейших российских бояр.

Борис Годунов с Никитой Романовым вскочили со своих мест. Никита кинулся к Федору, Борис — к государю. Василий Шуйский остался сидеть, бесстрастно наблюдая за происходящим. Зал гудел, бояре привстали с лавок, многие озирались, не зная, что предпринять.

Стражники приблизились к трону, но сохраняли нейтралитет. Их командир, похоже, тоже не очень-то понимал, как надо действовать в такой обстановке. Он опустил заостренный конец своей пики и жестом велел сделать то же самое остальным.

Дюжий Никита Романов с немалой натугой оторвал царевича от отца. Тот извернулся, сдернул с головы Ракоци диадему и, блаженно заворковав, позволил себя увести. Борис Годунов с покрасневшим лицом пытался удержать государя на троне. Тот стучал пятками по полу и нечленораздельно мычал.

— Смею ли я предложить свою помощь? — улучив момент, спросил Ракоци. — У меня есть некоторая практика обращения с… нарушениями рассудка.

— Боже праведный и все архангелы, если можете, помогите хоть как-то, — взмолился Борис.

Ракоци, встав с колен, вынул из поясного кошелька пузырек.

— Это успокоительное, — сказал он Борису. — Облегчает страдания подобного рода.

Борис подозрительно покосился на склянку.

— Если там что-то иное, живым отсюда вам не уйти.

— Уйду, — сказал Ракоци с легкой улыбкой. — Как вы и как государь. — Он вынул из горлышка склянки притертую пробку. — Нам надо влить это снадобье ему в рот.

— Он захлебнется, — буркнул Борис, задыхаясь. Со лба его крупными каплями стекал пот.

— Не захлебнется, — заверил Ракоци. — Я проделывал подобное раньше, Борис Федорович. Все получится и сейчас. — Он замер, ожидая ответа, ничуть не смущаясь тем, что Иван принялся выть и плеваться.

Борис мрачно кивнул.

— Что ж, будь по-вашему. Но если батюшке вдруг станет хуже…

— Придержите ему подбородок, — невозмутимо посоветовал Ракоци, не желая тратить время на болтовню. Он ловко вставил в рот государя горлышко пузырька, тот захрипел, сглатывая тягучую жидкость.

Когда склянка опорожнилась, Ракоци отступил в сторону.

— Все, — сказал он.

Стражники, возбужденно сопя и косясь на Бориса, придвинулись к иноземцу, но тот их словно не замечал.

— Он не унимается, — пожаловался, не ослабляя хватки, Борис.