Эмери - Лера Виннер

Тратил на меня.

Хотела ли я отговорить его?

Быть может, отчасти.

Вот только Серж не мыслил жизни, в которой останется без меня.

Мужское тело оказалось сильнее и больше, и мы ютились в нем, как обезумевшие от страсти любовники в крошечном доме, – так хорошо, так тепло, так сладко. Он в буквальном смысле стал частью меня, а я – продолжением его.

Тогда я еще не знала, что много лет спустя он именно так об этом напишет: “Она стала частью меня, моим продолжением”.

– Я подслушал твои мысли, – оправдается он потом.

Дни складывались в недели, недели в месяцы, а месяцы – в годы.

Мы утратили необходимость общаться вслух, и делали это лишь в тех случаях, когда Сержу хотелось меня развлечь. подарить мне немного жизни.

Мне больше не были нужны слова, чтобы дарить ему его, – наши, – истории, он просто видел их перед своим внутренним взором.

Смотрел и улыбался, утешая меня, потому что с течением времени мы оба все острее начинали понимать, чего именно лишились.

Без тени страха он позволял мне управлять своим телом. Ни на секунду не забывая о том, как я избавилась от ведьмы на его глазах, он, улыбаясь, отдавал мне бразды правления и тем самым позволял мне хотя бы изредка себя касаться, ведь сделать это иначе я больше не могла.

И именно от этого во мне начала рождаться ненависть. К каждому, кто смотрел на него и пожимал ему руку. К каждой девке, что смела улыбаться ему, с разной степенью навязчивости предлагая себя.

– Не злись, милая. Это просто люди, Эмери. Моя Эми, – утешал он меня.

Тщетно.

Все понимая, я металась, не находя выхода своей ненависти и той неизбывной злости, что захлестывала через край, но никогда и ни за что не должна была выплеснуться на моего Сержа.

Его тенью – только так я могла быть с ним. И пусть эта тень была основной частью его жизни, этого было так мало, хотя и я не осмелилась бы просить о большем.

Становясь старше, Серджио становился еще красивее. С течением времени в нем все явственнее чувствовалась та сила, что рождается в человеке, точно знающим, что живет не зря.

Книг, написанных им, становилось все больше, и люди читали их. Покупали у него и передавали друг другу, но чем дольше это продолжалось, тем сильнее становилась моя досада, родившаяся из понимания: мы ошиблись.

Серджио Амани ошибся, и я, очарованная им, это позволила.

Он просил талант, и этого таланта теперь было у него в избытке – я щедро отдавала ему и делилась с ним, а он так много и усердно работал, развивая то, что было ему дано.

Это не спасало нас от ночевок под прохудившимися крышами чужих сараев и старых амбаров или вовсе в лесу.

Сержу часто не хватало денег на безбедную жизнь, и видеть, как он терпит лишения хоть в чем-то, было для меня нестерпимо.

Как часто, как отчаянно я уговаривала его пересмотреть и заключить заново наш договор…

Не счесть ночей и дней, в которые мы ругались до его хрипа.

Он попросил талант, когда следовало просить признания, богатства и славы.

Серж отказывался что-то менять.

Он говорил, что деньги с известность неизменно сопутствуют таланту. Да, пусть даже приходят иногда после смерти, но он готов подождать, чтобы заработать их честно.

Готовая зарыдать или прикончить кого-нибудь от отчаяния, – к примеру, очередную толстую хозяйку трактира, с презрением взглянувшую на его повозку и на него самого, – я из последних сил держалась, потому что все же не могла приказать ему.

Он мне приказать мог, но ни разу не сделал этого.

Написанных им книг стало к тому моменту так много, что возить их все с собой сделалось непросто, и нам пришлось осесть.

Это был большой поселок на берегу широкой реки. Мне понравился дом, который мы выбрали, и понравилось лежать на траве, разглядывая рыбу сквозь прозрачную быструю воду.

“Он странный”, – говорили о Серже местные, заметившие, как много времени он проводит на берегу в одиночестве.

Все больше мне хотелось оскалиться на них, нагрубить им, заставить отвернуться.

– Не злись, – просил он в такие моменты вполголоса и чему-то улыбался.

В том прекрасном месте мы провели три зимы, а потом торговцы, приехавшие из большого города, принялись рассказывать о чуде. В одной из столиц, где им довелось побывать, люди придумали неслыханное – печатный станок. Теперь книги можно было не только писать вручную, но и копировать с помощью машины, которую дремучие крестьяне в ужасе именовали колдовской. Такая роскошь была доступна лишь избранным, но я не сомневалась в том, что талант Сержа и мое участие откроют перед ним все, даже самые потаенные дороги.

– Давай поедем туда, – просила я его. – Твои книги прекрасны, люди любят их. Ты станешь одним из первых, потому что твой талант найдет отклик.

– Наши книги, Эми, – исправил он меня мягко, но настойчиво, как всегда.

Ни на секунду не забывая о моем участии в своей судьбе, Серджио даже помыслить не желал о том, чтобы приписать себе все заслуги.

Но самое главное, он хотел поехать так же сильно, как хотела этого я.

В последний вечер мы выпили отличного вина – не прощание с этим местом и с этим домом, и с рекой, и с теми, кому внимание Сержа, не говоря уже о его любви, так и не досталось. Оно расслабило тело и притупило бдительность, и я пропустила приближение опасности, услышала непоправимое слишком поздно.

Когда я разбудила Сержа, дом уже был охвачен пламенем.

Всего одна брошенная лучина, – я могла предположить с десяток тех, кто был способен сделать подобное от обиды, из зависти…

Только это уже не имело значения – мы успели спастись из огня сами, но книги погибли все до единой.

Серж стоял на прохладном ночном ветру и не чувствовал холода, а я жаждала только одного – крови той, кто погубила его труд.

– Не надо, Эми, – шепнул он едва слышно, так, чтобы светящимся вокруг пожара людям не было заметно движение его губ.

Я не хотела, всем своим существом сопротивлялась, но мне пришлось смириться.

– Нужно их восстановить. Я тебе помогу, – заговорить о случившемся с Сержем я решилась лишь через два дня, когда мы остановились на постоялом дворе.

– Нет.