Бентли Литтл. Рассказы. - Бентли Литтл

Он выронил фонарик и бросился бежать по коридору к лестнице.

По ступенькам — бегом. Прочь из магазина — бегом.

На следующий день он сидел дома. Когда мать сказала, что мистер Карр звонил и просил его перезвонить в магазин, ответил — для мистера Карра его никогда не будет дома.

В магазинчик он вернулся. Вот так вот. Два дня прошло — и вернулся. Сделал вид, что книжку выбирает, слава Богу, мистер Карр был у прилавка по горло занят, и он долго прятался за стеллажами, но когда уже несколько часов спустя он уходил, держась в тени парочки, нагруженной рюкзаками, когда уходил… старик взглянул прямо на него. Улыбнулся и головой покачал. Печальная вышла улыбочка. Патнэм бросился к своей машине вне себя от стыда и смутного ощущения вины.

* * *

…Во сне он был фермером, и во все стороны, на сколько глаз хватает, на мили и мили от него тянулись окружающие ферму поля. Поля, поля и поля поспевающих ямса и тыквы.

* * *

Он убил мистера Карра в воскресенье вечером, когда ушли последние покупатели, когда магазинчик закрылся. Размозжил старику голову гигантской тыквой. Обрушивал её, тяжеленную, на хрупкие кости старческого черепа снова и снова. И снова, и снова, и снова — пока не превратилось лицо в кровавое месиво, пока не исчезли черты, пока не стала тыква в его руках бесформенно-мягкой.

Постоял над бездвижным телом старика — дыхание тяжелое, руки, одежда — все в крови. Чувствовал усталость. Чувствовал облегчение А ещё — незавершенность, недовыполненность, словно чего-то важного не хватает. Он побрел вдоль стеллажей туда-сюда, тыква все ещё судорожно сжата в руках, невозможно сосредоточиться, найти недостающее стеклышко в мозаике. А потом взгляд его упал на нераспакованную коробку с книгами, на большой нож на коробке — и все мгновенно встало на место.

Он срывал книги с полок, отдирал обложки, вырывал, кромсая, страницы, пока не выросла на полу гора бумаги. Отбежал от стеллажа к телу, снял со старика все — туфли, носки, брюки, рубашку, белье.

Набил одежду бумагой, связал для верности упаковочным шпагатом.

Наконец вырезал из тыквы нечто, напоминающее человеческую фигурку. Отхватил несколько прядей собственных волос. Прилепил при помощи крови старика отрезанные волосы к мягкому тыквенному черепу.

Конечно, законченной его работу не назовешь — не произведение искусства, так, нечто полуоформленное, полупригодное, но это — лучшее, на что он способен при подобных обстоятельствах, ладно, надежда умирает последней, может, и сойдет. Он ухватил безголовое, набитое бумагой чучело и обнаженную, грубо вырезанную куклу — и понес наверх.

В театре он усадил чучело в одежде мистера Карра в кресло — возле болванки. Куклу поставил на сцену. Ненависть вернулась, но не такая отчаянная, как раньше. Отвращение точно размылось изнутри. Он принялся раздеваться, срывая с себя шмотки, торопливо сбрасывая их на пол. Мгновение просто стоял, ощущая, как странный прохладный ветерок ласкает кожу, а потом вспрыгнул на сцену. Поднял сначала куклу, которую вырезал сам, затем остальных. Растянулся на спине на пыльных досках и стал расставлять в торжественных театральных позах на собственном теле маленькие фигурки, невольно ежась от скользкой теплоты.

Последнюю фигурку — себе на грудь. И что теперь? Сначала — абсолютно ничего. И вдруг ненависть исчезла, будто испарилась, обратилась в удовлетворение. Показалось, в тишине театра он услышал эхо отдаленного пения.

Наверно, надо бы сесть, надо бы взглянуть, что происходит, но нет, слишком ему спокойно, слишком большой кайф, и он остается лежать очень спокойно, и пение — все громче, все отчетливее.

Он закрывает глаза. Он ждет.

И в темноте на сцене его тела куклы начинают представление…

Перевод: Нана Эристави

Выращивание

Bentley Little, "The Planting", 2004

Я посадил её трусики при свете луны. Я полил их мочой.

Это желание охватило меня внезапно, но откуда оно пришло, или как я узнал что делать, я сказать не могу. Эта симпатичная мамочка была моей соседкой и как-то раз, когда она ушла забирать своего младшего из садика, я перелез через наш общий забор на задний двор её дома. Там была развешена выстиранная одежда семейства — детская по большей части, но позади ряда маленьких джинсов сушились её белье, которое я тщательно осмотрел прежде чем взять розовые плавки-бикини. Я аккуратно сложил их промежностью вверх, затем положил в карман и перелез через забор обратно.

Когда она вернулась я чинил разбрызгиватель перед домом и помахал ей, когда она с мальчиком пошли домой обедать.

Той ночью я пошёл в лес, вырыл яму у подножья старого дуба и посадил трусики.

Это был засушливый год, и с гор спустились медведи. Одного возле Альтависты видел Майк Хеффернон; другого, сидевшего с центре Арбор Серкл и отказывавшегося уходить, пришлось забрать полиции. Горожан предупредили о том что нужно держаться подальше от нежилых районов, а Лесная служба не только запретила разводить костры в кемпингах, но и закрыла их совсем, как и туристические тропы.

И всё же, каждую лунную ночь я шёл в лес и писал на место где посадил трусики, желая увидеть что же вырастет.

её звали Анна. Анна Хоуэлл. И несмотря на то что она была как минимум на десять лет старше меня (ей было под сорок), и была матерью троих детей, Анна всё равно оставалась самой красивой женщиной что я видел. При этом, я был беспристрастным ценителем. Я не желал её, не пытался соблазнить, не фантазировал об интрижке с ней, не представлял себе её лицо или тело когда мастурбировал ночью.

Но всё-таки, меня сподвигло украсть её трусики и посадить их, и смутное, почти сексуальное побуждение поливать их при свете луны, было всегда со мной.

Иногда, мастурбируя я думал об её скомканных трусиках, лежащих в холодной сырой земле и гниющих.

И это заставляло меня кончить намного быстрее.

За пределами Дриппинг Спрингс, в одном из частных владений что находятся в посреди национального леса, располагалось несколько старых домиков. Я слышал, что когда-то там был пансионат, или владелец пытался превратить это место в пансионат, но потерпел неудачу и давно забросил это место. Местные ребята говорили что там водятся привидения.

Я не знаю, были ли там призраки на самом деле, но это место — безлюдное, вдали от обжитых мест и любопытных взглядов окружающих — определенно могло стать привлекательным для бомжей или наркоторговцев.

Из-за того, что формально домики находились в частных владениях, в