Фантомные боли - Люсинда Берри

– Госпитализация по статье 5150 оформляется с целью поместить в психиатрический стационар пациента, который представляет угрозу для себя или окружающих. В таких случаях допускается насильственная госпитализация. Как правило, только на семьдесят два часа, но в определенных случаях срок может продлеваться до четырнадцати суток. В вашем случае мы решили, что необходимо продление.

– Мне придется торчать здесь еще одиннадцать дней?

– Все не так просто. Если по истечении этого срока мы посчитаем, что вы готовы к выписке, – вас выпишут. Но если решим, что угроза сохраняется, то можем оставить дольше.

Меня не выпустят. Я здесь застряла. Кровь заледенела у меня в жилах.

– Это, конечно, непросто принять. Вчера у вас был трудный день. Но мы все находимся здесь, чтобы помочь вам. Что я могу сделать для вас сегодня?

Я пожала плечами. Мы несколько минут сидели в напряженной тишине.

– Нам так или иначе придется говорить об Эмили. Думаю, лучше начать с самого простого. Наверное, не с самого простого, но с того, что попроще. – Он немного помолчал. – Вы же долго ходили на терапию к Лизе?

Я кивнула.

– Не расскажете, как вам работалось с ней?

– Что именно?

– Все, чем вы готовы со мной поделиться.

Я начала рассказывать о Лизе. Впервые мне было легко говорить с доктором Ларсоном. Рассказала, что сначала боялась ее, но в тот момент в этом не было ничего необычного, потому что тогда я боялась всех, кроме Эмили.

Лиза была не такая, как остальные, кто пытался нам помогать. Все смотрели на нас с состраданием, жалели, даже Далила и Боб, хоть и ненамеренно. Все, кроме Лизы. Только на этих индивидуальных занятиях я чувствовала себя обычным ребенком, – а такого больше не было нигде, особенно первое время. Все остальные обращались с нами настороженно, как с какими-то особенными, хрупкими созданиями.

Сессии с Лизой всегда проходили по одному плану. Сначала Руты, Эмили, Лиза и я втискивались в комнатенку, такую маленькую, что, казалось, мы сидим друг на друге. Семейные сессии мне не нравились, потому что нам с Эмили полагалось сидеть тихо и слушать, пока Лиза обсуждала с Рутами какие-то непонятные нам вещи. Они говорили несколько минут, а потом начинались занятия. В комнате было полно игрушек, но нам разрешалось играть только с теми, которые являлись частью наших коллективных занятий. Мы снова и снова разбирали диаграммы, правила и последствия. Зато потом мы с Эмили по очереди оставались в комнате один на один с Лизой. Тогда это были единственные моменты, когда я могла спокойно расстаться с Эмили.

Во время индивидуальных сессий с Лизой от меня не требовалось сидеть смирно и молчать. Я могла играть с любыми игрушками в любые игры, какие хотела. Лиза играла вместе со мной и разрешала мне устанавливать правила. Пока мы играли, она говорила со мной о всяких вещах или задавала вопросы, но никогда не заставляла отвечать, если я не хотела. Она не возражала, если я сидела молча и расчесывала волосы куклам или переодевала мягкие игрушки.

У меня была любимая кукла с прекрасной гривой светлых волос – она понравилась мне сразу, еще на первой сессии. Я окрестила ее Аннабель и почти на каждой сессии брала щетку и проводила по ее волосам от корней до самых кончиков. В этом было что-то успокаивающее, умиротворяющее. Если я начинала нервничать во время разговора, Лиза замечала это и сразу вручала мне Аннабель и щетку, и это всегда успокаивало.

В одиннадцать лет мы перестали ходить на сессии к Лизе, но она продолжала присутствовать в нашей жизни, став кем-то вроде близкого друга семьи – регулярно заходила в гости и неизменно присутствовала на всех наших школьных мероприятиях.

Спустя несколько лет, когда Эмили впала в депрессию, мы снова начали ходить к Лизе на терапию, но внимание уже сосредоточилось главным образом на Эмили, а семейных сессий больше не было. Хотя Лиза всегда выделяла несколько минут, чтобы выяснить, как идут дела у меня, терапией она занималась только с Эмили. Сначала я присутствовала на сессиях, но потом, когда Эмили достаточно освоилась, оставалась в приемной и делала домашние задания или читала. Я никогда не спрашивала, о чем они говорили, а Эмили никогда не рассказывала. Казалось, она стыдится этих походов к Лизе, поэтому я не настаивала. Меня не волновало, о чем они говорят между собой, – главное, что после этих бесед у Эмили поднималось настроение.

Рассказывать доктору Ларсону о терапии с Лизой было легко. Слова лились свободно, и не возникало ощущения, что за мной следят и нельзя допустить ошибку – вероятно, потому что я говорила о прошлом, а прошлое не казалось таким запутанным и пугающим, как настоящее.

– Судя по вашим словам, у нее в кабинете вы чувствовали себя в безопасности, – подытожил доктор Ларсон, когда я закончила рассказывать, как мы еще маленькими начали играть в «Страну чувств» и продолжали играть в нее и в подростковом возрасте. Игра была копией «Страны сладостей», только каждый цвет означал какую-то эмоцию, и, когда он выпадал, полагалось привести пример из собственной жизни.

Я пожала плечами.

– Как вы считаете, есть шанс, что терапия со мной даст вам такое же ощущение безопасности, как с Лизой? – спросил он.

– Наверное, – ответила я.

Я не тешила себя надеждой, что он примет мои слова за правду. Терапия с Лизой – совсем другое дело. С ней мне было хорошо и спокойно, потому что она единственная не смотрела на меня так, будто у меня не все дома. Не то что здесь. Доктор Ларсон явно считал, что я не в своем уме. На терапии с Лизой, когда я была маленькая, мне больше всего нравилось играть. Я согласилась бы поиграть с доктором Ларсоном в «Страну чувств», но он уж точно не собирался этого предлагать. Но, что самое главное, Лиза разрешала мне молчать и никогда не принуждала говорить больше, чем мне хотелось. А доктор Ларсон не просто принуждал, он выводил меня из себя – Лизе и в голову бы не пришло так со мной поступать.

– Вот и хорошо. – Он сцепил руки на столе. – Это очень отрадно слышать. Думаю, мы добьемся очень многого, если вы разрешите себе раскрыться.

Он выглядел довольным. Может, и правда поверил.

– Я понимаю, что вчера у вас был очень напряженный день, и мы можем поговорить об этом, если вы хотите, но я готов дать вам время переварить эту информацию и вернуться к ней позже. Что вы думаете?

И что я должна была думать? Вчера он сказал мне, что Эмили умерла два года назад, несмотря на то что я видела ее каждый день. Считать ее