Усмешка тьмы - Рэмси Кемпбелл

Зима, унылая пора. Однообразный пейзаж, по серости соперничающий с выцветшей фотографией, проносится за окном, словно закольцованная анимированная заставка. Ветер гонит снега по просторам, желтушное солнце примерзло к бесцветному небу в одной точке. Будто бы назло промерзшему заоконью, воздух в поезде прогретый, спертый. Даже попить чего-нибудь не купишь – буфет закрыли полчаса назад, и единственным ответом на мой жалобный стук в его двери послужил чей-то приглушенный смех. Наверное, скучающий персонал уединился. Вода из холодных кранов в туалетах течет такая теплая и мерзкая, что не тянет даже прополоскать рот. Я чувствую себя в ловушке. Более того – я весь вспотел и дрожу, и глупо отнекиваться от причины такого состояния.

Верчу мобильный телефон в потном кулаке. Номер у меня не сохранился – эта заминка так выбешивает меня, что я ошибаюсь, набирая номер справочной, и попадаю куда-то в Индию, где меня встречает набор записанных на автоответчик бездушных фраз. За окном проносится еще одно выбеленное снегом поле с черными закорючками голых деревьев. Наконец мне удается выяснить нужный номер – и теперь поводов для промедления не остается. Запомнив нужные цифры, я тыкаю в нужные клавиши и подношу трубку к уху.

Под аккомпанемент гудков поезд начинает замедляться – и добирается до станции аккурат тогда, когда гудки сменяются коротким шипением и записанным сообщением автоответчика:

– Вы дозвонились до Боба и Сэнди Ли Шевиц. Раз мы не берем трубку, значит, нас нет дома, а это отнюдь не означает, что нас нет совсем. Не стесняйтесь оставить сообщение, и мы вам обязательно перезвоним.

Автоответчик появился явно после моего последнего звонка им.

– Привет, – говорю я. А что еще сказать?

Трубка отвечает каким-то слабым эхом. Наверное, помехи на линии.

– Привет, – повторяю я.

– Привет.

Нет, все-таки это не эхо.

– Забавно, правда? – ляпаю я, чтобы хоть как-то продвинуть разговор.

– Это тот, о ком я думаю?

– Если есть желание, да.

– Не думаю, что у меня большой выбор. В этом вся прелесть отцовства.

Я мигом возвратился в юность – в то время, когда наше с ним общение сводилось к затяжным словесным перепалкам, которые он не прекращал, пока не одерживал надо мной победу. Этот опыт, как мне иногда казалось, плохо сказался на моей способности общаться с людьми. Прежде чем я решаюсь ответить что-либо, он говорит:

– По какому поводу, позволь спросить?

– А должен быть повод?

– Нет, если он тебе не требуется.

– Я сожалею, – эти слова – преувеличение и упрощение одновременно, и от осознания этого мне становится горько. – У меня были определенные проблемы.

– Ты всегда мог сказать нам. Сейчас-то хоть можешь?

– Я потерял работу.

– Если бы ты дал нам знать, мы бы поддержали тебя.

– Я справился бы и сам.

– Не сомневаюсь, справился бы, – несколько менее резко он спрашивает: – А как сейчас обстоят дела?

– Я продал киноведческую книгу. Может, напишу еще парочку.

– Мы можем рассчитывать на посвящение?

Внезапное чувство потери пробирает меня. К черту все разногласия; разве хотя бы по выходным, проводя время вместе, мы не становились друг к другу ближе? Случалось, наши походы по сопкам к северу от Престона были противоядием от снисходительного отношения матери, которого я удостаивался дома. Возможно, посвятив им книгу, я хоть как-то оправдаюсь за все пропущенные дни рождения и сочельники, за не посланные на день матери и отца открытки.