Ведьма полесская - Виталий Кулик

От громкого смеха слушателей он даже немножко сбился с мысли, что крайне редко с ним бывало.

— Хустку опустил, чтоб борода видна была, — подсказали деду.

— Ага, точно. А борода у меня тогда пышная была да чернявая, не то што сейчас. Ну, опустил, значит, я тихонько с лица хусточку, сморщил рожу ужасную и глаза к переносице в одно место скосил. Поворачиваюсь к нему, а он и рад уж, думал, наверное, што Аксинья сейчас обнимать его будет! И снова, гидота, целоваться лезет. А я набрал полную грудь воздуха, да как зарычу зверем на него, да как вцеплюсь руками в его жиденькую бородку. Тут-то он и разглядел как следует личико «Аксиньи». А я рычу пуще прежнего да ещё делаю вид, што и загрызть его хочу. А у самого мысля мелькнула: если б со мной такое приключилось, то, наверное, сердце от страху сразу б разорвалось. Я в тот момент точно зверь-зверем был. А он стоит себе — и хоть бы што! Не вскрикнул, не дрогнул, с испугу к воротам не кинулся. Стоит на месте — и всё тут! Во, думаю, кремень мужик! Такого одними косыми глазками не испугаешь.

А в хлеве оглобля негожая валялась. Ещё до меня Аксинья притянула откуда-то, да и кинула там, авось пригодится. Ага. Деваться-то мне некуда. Надо ж начатое до конца доводить. Думаю, раз напужать не удалось, так хоть этой оглоблей со злости хрищену. Оттолкнул я его от себя, штоб оглоблю, значит, успеть схватить, и што-то мне в его облике странным показалось. В хлеве хоть и не так видно, как на дворе, однако ещё раз глянув на этого дояра, я сразу понял: задумка моя удалась на славу! Портки-то у соседушки от испуга шибко мокрые стали. Ну а тут и он сам начал в себя приходить. Оказывается, если людину врасплох сильно испугом взять, то он может на некоторое время онеметь и не двигаться. Вот соседушка и начал из такого онемения выходить. Тут уж и я не на шутку перетрухнул, ибо первое, што он проявил, это от страху истошно диким криком заорал. Испуг, значит, из него начал наружу лезть. Ну и с этим криком-воем, от которого потом у коровы понос приключился, рванул кобелина на двор. Теперь на моей стороне были все преимущества, потому как противник обратился в бегство. Но до оглобли я дотянуться уже не успевал: уж больно резво гад рванул. Да и гнаться следом было бесполезно. Единственное, што было под рукой — даёнка. Вот и запустил со всего размаху я этим ведром в широкие молодецкие плечи. И откуда силы столько взялось! Жалко, конечно… Такое ведёрко хорошее было, сам мастерил. Обручики ивовые не выдержали. Клёпки по всему двору разлетелись…

Вот, значит, как я вывел на чистую воду и жёнушку свою «верную», и соседа-кобеля, и корову-сводницу.

Все долго смеялись и живо обсуждали смекалку и «военную стратегию» деда Лявона.

— Дед, а расскажи ещё что-нибудь.

— Про огород, як в осень садили, — с разных сторон летели просьбы и заявки на очередную историю.

— Хватит уже. Час поздний. Пора и по хатам. А то утром проспите, а я виноват буду.

— Не проспим! Ну, хоть коротенько что-нибудь! — умоляюще ныли голоса.

— Ну, если коротенько, то слушайте. Наш Семён Игнатич на днях купил ещё одного крепостного. Да не простого, а молодого парубка, красивого и смелого. Насчёт красивого — это для девчат, а насчёт смелого — для наших оболтусов.

Услышав это известие, Марылька встрепенулась, даже, сама не зная отчего, забеспокоилась. Начала бросать по сторонам напряженные взгляды, порывалась встать и идти домой.

— Ты чего заёрзала? — Любаша легонько толкнула подругу локтем.

— Да так, ничего. Поздно уже, домой пора.

А вокруг разгорались страсти по поводу «местных оболтусов». Хлопцы смеялись и тыкали пальцами один на одного.

— Это кто ж тут оболтус? — как всегда, первый наигранно возмутился Василь.

— Хватает таких. Но не о тебе сейчас сказ, — словно от назойливой мухи, отмахнулся Лявон, ясно дав понять, кто здесь оболтус. — Помните, перед Рождеством пан шкуру медведя привёз? Так вот, этот хлопец ходил тогда с панами на охоту на вепря… А там, откуда ни возьмись, и выскочил тот здоровенный медведь. Охотников с ружьями поблизости не оказалось, так этот хлопец, чтоб не упустить зверя, задушил его голыми руками.

— Ну, дед, ты уже и загнул!

— Не верите — можете спросить у самого пана Хилькевича. Я ж даже шкуру того медведя проверял: ни одной дырки от ружейного заряда или рогатины. Только где шея, шкура продавлена, аккурат как человеческими руками. Во как! А хлопца этого Михаль нынче должен был забрать из Каленкович, да што-то там не получилось. Завтра уж точно будет в имении.

— Во даёт, старый!

— Про нового крепостного хлопца я намедни тоже слыхал. Вроде как объездчиком буде службу нести, — сказал один из деревенских парней.

— То-то ж. Дед Лявон никогда не бреше, — сделав такое важное заявление, Лявон встал, давая всем понять, что можно уже и расходиться.

Зашевелились и все остальные. Везде обсуждалась услышанная новость. Марылька с Любашей тоже встали и, поёживаясь от ночной прохлады, направились вместе со всей гурьбой к селу.

— Любаш, пошли быстрее! Мне домой спешно надо, — вдруг, ни с того ни с сего, взволнованно прошептала Марыля.

— С чего это вдруг? Сталось что? — удивилась девушка странному поведению подружки.

— Ничего не сталось. Просто мне надо сейчас быть дома.

— Уж не собралась ли ты, подружка, хлопца того встречать? — весело пошутила Любаша, но, наткнувшись на тревожный или гневный — при лунном свете не разберёшь — взгляд Марыли, тут же осеклась. — Ну, не сердись. Надо — так пошли.

И две девушки спешно шли по лунному лугу, быстро оставив всех позади.

А ночное светило, плывя по своему звёздному владению, находилось в самом зените, показывая глубокую полночь…