Зимняя Чаща - Ши Эрншоу

– А почему ты спрашиваешь об этом? – неожиданно жестко отвечает Сюзи. Тон ее напоминает скрежет камня о камень. На оскалившихся белых зубах искрятся отблески огня.

«Спрашиваю потому, что меня преследует костяной мотылек, – хочется сказать мне ей. – Потому что боль у меня в висках никак не проходит».

Потому что нечто плохое приближается ко мне. Где-то за пределами моего зрения маячат черные пятнышки роковой судьбы, похожие на размазавшуюся тушь Сюзи.

Мы с Сюзи какое-то время смотрим друг на друга не дыша, ища правду. Высматриваем ложь в предательских морщинках вокруг глаз, которые всегда выдают ее.

«Никогда не доверяй тому, кто слишком часто моргает» – такое предупреждение записано в книге заклинаний.

– Я не знала, что кто-то пропал в ту ночь, – безразличным тоном говорит Сюзи, не дождавшись моего ответа. – Не следила никогда, кто где спит в этих хижинах.

Во мне вскипает гнев, начинает колотить своими крыльями мне под ребра. Теперь я совершенно уверена, что Сюзи что-то знает, но не хочет сказать. Я делаю шаг навстречу ей и говорю:

– Но ты же слышала, как парни говорят об этом? Что кто-то умер?

Сюзи поднимает плечи, поджимает губы.

– Да, слышала, наверное, – отвечает она. – Но, если честно, не обратила на это особого внимания. Меня гораздо больше волновало, что я застряла в этом лагере из-за снежной бури.

– Парень умер, а тебя беспокоило только то, что ты там застряла?

Она опускает руки и неожиданно жестко спрашивает:

– Ты думаешь, я имею к этому какое-то отношение?

– Просто хочу знать, что произошло тогда.

– И предполагаешь, что я лгу?

– У меня нет никаких оснований считать, что это не так.

Понимаю, что мои слова больно жалят, но не могу остановиться. Мне уже все равно, что обо мне подумает Сюзи. По-моему, я теряю контроль над собой. Похоже, я перестаю различать, что происходит передо мной на самом деле – мне кажется, что все от меня что-то скрывают, и от этого мне хочется кричать. Это мой лес, это место, где я всегда жила, но при этом я понятия не имею, что происходит. Костяной мотылек преследует меня, и все это началось с той ночи, когда я нашла в лесу Оливера. Я Уокер, которая не способна видеть правду.

Сюзи взмахивает рукой и сбивает на пол одну из маминых банок с медом. Банка с громким стуком разбивается, летят осколки стекла, а по половицам начинает растекаться липкая янтарная жидкость. Сюзи смотрит на нее с таким видом, словно готова извиниться, но затем поднимает на меня глаза и говорит:

– А зачем мне лгать?

Медовые лужицы медленно растекаются по полу, заполняют, словно жидкая грязь, все углубления и трещины в досках.

– Чтобы обмануть меня, – отвечаю я наконец, и звон у меня в ушах становится еще громче. – Чтобы выставить меня идиоткой. Потому что люди любят делать так, чтобы ведьма Уокер выглядела полоумной.

«Такие люди, как ты», – мысленно уточняю я. Люди, которые только притворяются милыми, но говорят чудовищные вещи за моей спиной. Люди, которые собираются в группы, куда нет доступа никому со стороны. Которые любят наблюдать, как другие страдают из-за сплетен.

На секунду у Сюзи отвисает челюсть.

– Я думала, мы с тобой подруги, – говорит она тонким, ломающимся голосом, похожим на звук рвущейся бумаги. Говорит так, словно может проскользнуть в трещину между половицами и исчезнуть. Совсем как мед.

Но я отказываюсь сочувствовать ей.

– Раньше мы с тобой никогда не были подругами, – замечаю я, и в моем голосе сквозит горечь. Я не вхожу в круг ее подруг, не принадлежу ее миру. Впрочем, не мое, быть может, и то место, где я сейчас нахожусь, дом Уокеров. Я затерялась где-то в сереньком тусклом нигде. Ни здесь, ни там. Я недостаточно нормальна, чтобы иметь друзей и подруг, но недостаточно сильна, чтобы называть себя настоящей ведьмой.

– Ты в школе никогда со мной не заговорила, ни разу. И ни разу не улыбнулась мне, – теперь слова легко льются из меня. – Тебе сейчас просто удобно быть со мной. Потому что никого другого у тебя под рукой нет, и пойти тебе некуда. Ты… используешь меня.

Эти слова вылетают из меня раньше, чем я успеваю пожалеть о них. Раньше, чем я успеваю ощутить их огромную тяжесть.

Сюзи плотно сжимает свои полные губы.

А гнев, который я испытывала, моментально тает, и я чувствую себя опустошенной – совершенно, полностью опустошенной.

Сюзи бросается в гостиную, хватает с дивана свой рюкзачок и идет к двери. Когда она, не взглянув на меня, проходит мимо, я чувствую застарелый, слегка затхлый запах ее розовых духов, которые Сюзи нанесла на кожу много дней назад. Дойдя до двери, она останавливается, оборачивается, и мне на секунду кажется, что сейчас я должна сказать что-нибудь. Найти слова, которые станут бальзамом на душевные раны, которые я только что нанесла. Но Сюзи опережает меня.

– Я всегда считала, что все в школе злятся на тебя безо всякой на то причины. Защищала тебя перед Реттом и остальными, говорила им, что ты хорошая и что все слухи о тебе – неправда, – она стискивает челюсть и добавляет сквозь зубы: – Но, вероятно, я ошибалась.

Она выбегает в снег и с грохотом захлопывает дверь за собой раньше, чем я успеваю что-либо сказать.

Ушла.

Мед густеет на полу.

Я вытаскиваю из него один за другим осколки стекла и швыряю их в мусорное ведро. Я чувствую себя такой же разбитой, как эта банка. И такой же никчемной, как размазанный по полу мед.

На чердаке пусто – никаких следов Оливера, как и сказала Сюзи. Я прохожу внутрь и присаживаюсь на краешек кровати.

Теперь мой дом кажется до странного пустым, в нем осталось только эхо по углам, мое дыхание и поскрипывание старых половиц. Я совершенно одна. Чувство вины обволакивает меня словно старое одеяло – вытертое, с разлохматившимися по краям нитями, пропахшее нафталином. Я не должна, не должна была говорить все это Сюзи. Даже если я ей не верю, даже если ей известно, что произошло в ту ночь, но она не желает об этом говорить. Я никогда не хотела становиться такой злой.

Я вытаскиваю карманные часы, и, держа их в одной руке, провожу большим пальцем по выгравированному на них имени Макса. Между моими пальцами свисает оборванная цепочка – подсказка, значения которой я пока что не могу понять. Крови на часах нет: я не вижу на их стекле ни единого красного пятнышка. На Оливере, когда я нашла его в лесу, крови тоже не было. «Кровь можно было стереть», – мелькает у меня в голове. Да, можно, но не так-то это легко сделать, особенно когда ты замерз до полусмерти, потерявшись посреди леса.

Произошло что-то еще, просто я не могу этого увидеть. Не могу сложить вместе отдельные кусочки головоломки.

«Тебя преследует мотылек», – сказал мне мистер Перкинс. Когда я покидала его дом, костяной мотылек упорхнул и затерялся среди деревьев.