Смех Again - Олег Гладов

Тольча пожал мою руку и постучал по спине Генку. Тот тоже в долгу не остался. Ну и лоси… Вот где ощущаешь, что определение «средний рост» твоё до самой смерти.

— Мой дядька, — говорит Генка так, чтобы видел его губы. Тольча улыбается и делает быстрые жесты руками.

— Он спрашивает — пить будешь? — переводит Генка.

— Конечно, — я мотнул головой в сторону девчонок, — и не только пить.

Тольча смеётся и кивает головой. Генка говорит негромко, так, чтобы слышал только я:

— Ты, короче, с этими поблядушками… не особо лялякай… за жабры и вперёд… понял?

Я понял. Поэтому через полчаса одна из них, Марина, уже жарко шептала на железной кровати за перегородкой:

— Ну что ты делаешь, Саша… ну Саша… нет… не так… он спереди расстёгивается…

А ещё через пятнадцать минут непрерывного скрипа пружин я, порвав два презерватива и держа её не умещающуюся в ладони грудь, закричал:

— Й-и-ихххха-а-а-а!!! — заляпав её живот скопившимися во мне за одиннадцать дней ракетами артёмовнами. Ффу-у-уххх!!! Ай да Я!.. Ффу-у-ухх…

Марина, обнимая меня за расцарапанные плечи, сказала в самое ухо:

— Давай покурим?..

— Покурим… — согласился я, переворачивая её на живот и различая узкий треугольник незагорелой кожи на круглых ягодицах, — потом…

— Йи-и-и-иххха-а-а-а!!! — закричал я, несколько минут спустя.

— Эй, ковбой! — донеслось из-за перегородки. — Хватит там наших кобылок объезжать! Иди, тяпнем!

Генка постучал стеклом о стекло.

— Сам ты кобылка! — крикнула Марина, отдышавшись.

— Ты чё, Маруся! — невидимый Генка булькает, разливая виски в стаканы. — Я же любя!

— Щас, идём! — говорю я и прикуриваю две сигареты. Марина садится, обхватив колени руками, и затягивается дымом… ладная сучка… аж резиновая… не ущипнёшь нигде… вон какие штуки отрастила на мамкиной сметане… соски с мизинец ёп-ти…

Я молча курю, рассматривая её и прикидывая, как именно буду рисовать это тело в pin-down альбоме.

— Ты с Москвы, да? — спрашивает она, тоже рассматривая меня.

— Я там бываю… — сбиваю пепел на земляной пол. — …Часто…

— А кем работаешь?

Я знаю её реакцию до того, как произношу вслух:

— Я татуировщик.

— Ничё себе, — она подвигается ближе, рассматривая мои тату в полутьме, — а эти сам делал?

— В основном… — отвечаю я, чувствуя её дыхание на своей коже.

О моих тату.

Прямо под пупком у меня изгибается чёрно-белый PsychoStarFucker готическим шрифтом. На груди (тоже ч/б), прямо над сердцем, — пентаграмма с цифрой «13» в центре. Есть ещё одна «13», цветная, на правом бицепсе, в клубах огня, переходящих на плечо и за спину. Спина: NEVER GONNA STOP ME полукругом от лопатки до лопатки. На левом бицепсе — эмбрион Чужого, скопированный с постера «Alien-2», в хай-тэковых узорах переползающих на плечо. Плюс такие же хай-тэковые шипастые заросли с кусками индустриальных пейзажей на правой ноге. Урбанистический армагеддон. На левой голени, прямо над косточкой, — мелкие буквы: after death this body do not recovered anddispossed. Обычно производит впечатление.

Моя левая пятка упирается в мой пах.

— Это по-английски? — спрашивает она, дыша мне в интересное место. Интересное место начинает шевелиться.

— Ага… — я докуриваю сигарету, бросаю её рядом с кроватью и перевожу:

— «После смерти это тело не выбрасывать и не подвергать переработке».

Она тоже выбрасывает сигарету и касается рукой своего плеча:

— Я бы вот тут бабочку себе набила.

Все они хотят себе бабочку.

— А можешь мне сделать? — она отбрасывает волосы со лба.

— У меня машинки с собой нет, — во второй за сегодня раз произношу я, — а так — легко…

— Жаль… — она опускает глаза и видит, что под PsychoStarFuckerom опять торчит.

— Блин… ты чё… голодный такой, что ли… — говорит она, уже взявшись обеими руками за железную спинку кровати. Я снова вижу треугольник незагорелой кожи на её ягодицах.

— Ещё и какой, — отвечаю я, натягивая презерватив.

Ночью мне снится не её чудесная попа. И не скрип старых пружин. Мне снится ночной курятник. И звук, словно кто-то мнёт руками мокрый полиэтилен… там… в углу… между спящими на насестах птицами… нечёткая фигура… Словно набросок простым карандашом на серой бумаге… и дуновение раздражённого удивления оттуда, из угла… и чёрный провал в сером — рот… и намеченные пунктиром губы… перемазанные сырым яичным желтком, шелестят, словно мокрый полиэтилен: ш-ш-ш-ш-што? И вопросительный знак медленно растворяется в лучах луны, проникающих сквозь щели в шифере крыши… и луна гаснет…

Кричит петух. Уже утро.

Мои носки, брошенные двумя чёрными комками прямо на подушку, у меня под носом, пахнут хвоей… spray для ног… Ещё не окончательно проснувшись, я вдыхаю этот запах и вижу в обрывках сна заснеженные леса… обгоревшие танки с крестами… чую дым полковых костров и тепло нагана в руке… втягиваю воздух слипшимися от мороза ноздрями, и он пахнет чёрным от крови снегом… и моторный гул в воздухе: наши возвращаются на аэродром… и…

Кто-то тормошит меня за плечо.

Я открываю глаза. Генка. Помахивает забитым двоящимся штакетом перед моими глазами.

— Ну что, дядь Саш? — он улыбается. — Пошли, поправимся?

— Ясен перец, — говорю я, внимательно рассматривая его четыре глаза и шестьдесят четыре зуба.

Распоровозив «штакет» за курятником, мы по шаткой лесенке забираемся на его крышу. Сидим, ощущая под задницами острые края стоящего домиком шифера и слушая кудахтанье кур внизу. Курим. Весь двор как на ладони: слева от нас дом Мишиных. Напротив — хрюкающий в триста пятаков поросятник. Индюки и вся остальная домашняя птица снуют по двору, выискивая жратву. По центру — Генкин «MC», выкрашенный в синий «металлик».

— Кресты, что ли, на баке нарисовать… — нарушает молчание Генка, мотнув подбородком в сторону Атасной Пулялки. — …И на люльке… Там раньше были…

— Не-е… — говорить получается странно: слова отлепляются с языка, как лейкопластырь с пенопласта. — …Я тебе его лучше разрисую, как у Ангелов Ада… Мля… Только аэрографа нет…

— Аэрографа? — спрашивает Генка. И я минут десять объясняю, что это такое.

— Мля… — Генка тушит бычок о шифер. — …А где такие аэрографы продаются?

— В Москве есть… — я тоже тушу сигарету о крышу. — …Только стоит до фуя…

— Сколько? — Генка чешет свою чёрную грудь.

— Штуки полторы, — я смотрю на его стриженую голову, — европейских денег…