Мэйв Флай - С. Дж. Лид

Балконы, опоясывающие и главный, и нижний этажи, выходят на Стрип и на холмы. Внизу есть небольшой кинотеатр и гостевой номер, который никогда, сколько я здесь живу, не использовался. А под ним - винный погреб. В Лос-Анджелесе подвалы есть только у богатых людей. В этом есть что-то неправильное, ведь проводить слишком много времени под землей в городе, где земля постоянно смещается, - это своего рода гламурное искушение судьбы. У нас нет ни двора, ни бассейна. Только три этажа, прочно и ненадежно прикрепленные к склону. Настолько прочно и ненадежно, насколько это вообще возможно для каждого из нас.

Я вхожу в комнату бабушки. Хильда, ее сиделка, только что ушла, и в воздухе все еще пахнет ее дезинфицирующим средством. Мне никогда не нравилась Хильда, с того самого дня, когда она пришла и отпихнула меня в сторону, выпроводила из палаты, как будто я могла что-то сделать, кроме помощи, как будто я не могла отдать всю себя этой женщине, которую я люблю. Но Хильда сохранила жизнь моей бабушке, и этого более чем достаточно, чтобы компенсировать ее нетерпеливую европейскую работоспособность и вульгарное чувство права на наш дом.

Но теперь мы с бабушкой вдвоем. Только мы. Я стою перед дверью. Я не подхожу к ней и ничего не говорю. Комната, как и весь дом, со вкусом оформлена дизайнером в стиле старого голливудского бунгало, хотя дом гораздо больше, чем любое бунгало. Бархатные шторы раздвинуты, и поздний полуденный солнечный свет проливается на ее тело.

Моя бабушка не знает, что я здесь. Она умирает, уже несколько месяцев умирает, медленно и безболезненно. Цирроз печени, который привел к печеночной энцефалопатии, которая привела к печеночной коме. Отказывающий организм всячески старается напомнить нам, что мы - не более чем серия обжигающих импульсов, машина биологического принуждения, от которой после размножения остается очень мало пользы. Когда я наблюдаю за бабушкой, ее бьет мелкая дрожь, губы дрожат, как будто она пытается говорить. Она не в сознании. Это слишком много, чтобы желать.

Я помню эти же губы с ее фирменной красной помадой, встретившиеся с ободком бокала, и ее "Олд фешен"[3], клубящийся янтарем внутри. Мы вдвоем сидели в кабинке ресторана "Джонс" в мой первый вечер в городе, все эти годы назад. Скатерти в красную клетку, кирпичные стены, слабое освещение от бра и маленьких ламп. Она заказала нам две тарелки спагетти. Никто из нас не притронулся к ним. Я отпила глоток из своего бокала, наполненного той же жидкостью, что и ее, и поставила его на место, рука слегка дрожала.

Она сидела и постукивала длинными красными ногтями по столу, изучая меня. На ней была блузка "Шанель" цвета слоновой кости, расстегнутая до скандального положения, под ней - черный кружевной бюстгальтер "Ла Перла". Вокруг ее горла змеились бриллианты "Булгари". Она никогда не говорила мне свой возраст. Я могла бы узнать его через быстрый поиск в Интернете, но если есть что-то, чего она не хочет, чтобы я знала, я довольствуюсь тем, что не знаю этого.

- Итак. Моя внучка.

Она произнесла это слово медленно, пробуя слоги на вкус, преувеличивая твердые согласные в своей надменной среднеатлантической точности. Это был первый день нашей встречи. Они с моим отцом никогда не виделись. Это было связано почти со всем тем, что она не проявляла особого интереса к его воспитанию и оставила его на попечение няни на большую часть детства. Его отец, несомненно, был кинозвездой, но его личность оставалась для моего отца загадкой всю его жизнь. Теперь я, конечно, знаю. Но я ему не скажу.

- Ты красивая, - сказала мне бабушка.

- Я на тебя похожа, - ответила я.

Край ее губ приподнялся, и ногти неподвижно упали на стол. Она рассматривала меня.

- Что ты видишь, когда оглядываешь эту комнату?

Из динамиков звучала песня Билли Холидея. Официанты неторопливо подходили к столикам. В небольших лужах света в тусклом помещении лица близко склонялись в разговоре, опускались вниз, чтобы откусить от блюда или сделать глоток напитка. Кто-то засмеялся. Бармен вздрогнул и налил.

- Я вижу...

- Не старайся мне понравиться, - сказала она. - Просто смотри. Действительно смотри.

Я отвела глаза и еще раз осмотрела комнату. Я видела людей. Людей, изо всех сил пытающихся найти смысл, создать пространство для смысла. Переживания. Что-то желанное. Я видела ходячие трупы, задрапированные в наряды, которые должны были выглядеть не так изысканно. Дорогие, но повседневные. Я не стараюсь, говорили они, это не требует усилий. Но старание, стремление отравляло воздух, благоухало им. Оно было повсюду. Это опьяняло. Везде, все время, люди притворяются. Но здесь, в Голливуде, это гораздо больше. Настолько больше, что это делает его подлинным. Мне хотелось выпить его до дна, проглотить и наполнить себя им. Я оглянулась на нее и поняла, что мои щеки покраснели.

Мы сидели вдвоем, и я смотрела в ее глаза, так похожие на мои собственные, эта женщина - образ того, во что я вырасту, кем я стану. И томительное одиночество, которое я испытывала всю свою жизнь, простое осознание того, что я совершенно и абсолютно другая, стало улетучиваться. Мы были двумя волками в стаде овец.

Она улыбнулась, словно прочитав мои мысли. Широкая и знающая хищная ухмылка, и она приподняла бровь. Она подняла свой бокал над тарелками с нетронутой едой.

- Мы прекрасно поладим, - сказала она.

Бар исчезает из моего сознания, и я смотрю на неподвижную женщину, погруженную в себя так, как я и представить себе не могу. Подключенная через полупрозрачные трубки и провода к аппаратам, которые светятся и, кажется, не делают ничего другого, кроме как занимают место в комнате, уродуя в остальном прекрасное пространство. Все это - предсмертная мечта. Мне сказали, что ее состояние, обычно вызванное алкоголизмом, в ее случае, скорее всего, было вызвано редким генетическим заболеванием. Наследственное, - сказали они. - Вы должны быть осторожны, - сказали они мне. В ходе своих первоначальных лихорадочных исследований я даже обратилась (возможно, в самый мрачный для меня момент) к чрезмерно богатым и по-дурацки оторванным от реальности уголкам Интернета в стиле нью-эйдж, которые в основном транслировались с запада в Венеции и востока в Джошуа Три, где мне сообщили, что заболевания печени связаны с избытком гнева.

Бабушкин любимчик, дряхлый старый кот Лестер, проскакивает мимо моей лодыжки в комнату и запрыгивает на ее кровать. Он наклоняется и прижимается к ней мордой, пытаясь добиться