Левиафан - Хелен-Роуз Эндрюс

Я застыл на месте как вкопанный, не в силах отвести глаз от того существа, что сидело теперь в отцовском кресле. А она спокойно смотрела на меня, но обычное робкое выражение девочки, ищущей одобрения старшего брата, которое я так часто видел на ее лице, исчезло.

Когда я заговорил, мой голос звучал не громче шепота:

— Где она?

Ответа не последовало.

Я повысил голос:

— Где она?!

— Нет никаких «где», — все тем же мертвенно-ровным тоном произнесла Эстер или то, что больше не было Эстер.

Меня била крупная дрожь. Этот голос — ничего ужаснее в жизни не слышал. Я попытался задать другой вопрос, но онемевший язык не слушался.

— Что ты такое?! — наконец прохрипел я.

В голове всплыли строки из письма Эстер: «…Наш Дом… мы атакованы ужасным злом, сам ад обрушился на нас».

«Глупости! Нет никакого ада».

Существо с обликом Эстер цепко следило за мной. Я вспомнил, как в детстве, когда мы с отцом ездили на побережье, мне нравилось играть на мелководье. Я собирал маленьких рачков, устриц и крабов, сажал их в лужу и наблюдал за ними. Точно так же сейчас за мной наблюдало это существо, словно я был диковиной, которую интересно изучать.

Следующие два вопроса — целая круговерть вопросов, главный из которых «что ты такое?», одолевала меня — я как раз и не мог произнести вслух: «Что с Генри? Где он?»

— Он сын девяти матерей. Он известен под многими именами. Он — защита от ветра. Его рог поднят до звезд. Он видел меня. Где он? — Существо говорило нараспев, складывая эти непонятные и мрачные слова в неблагозвучную мелодию, которая то взмывала вверх, то скользила вниз.

— Прекрати! — вдруг по-детски заскулил я. Мне хотелось, чтобы сейчас рядом с нами оказался отец. Мне хотелось закрыть глаза и бежать прочь. — Перестань немедленно! — беспомощно выкрикнул я, видя, как ее губы начинают кривиться, чтобы взорваться новым приступом смеха.

Я был охвачен смятением и страхом, но нужно было отыскать Генри.

«Змея», — вспомнил я слова мальчика, когда тот прятался в стойле у Бена. Что он имел в виду?

Я отступил к двери, но, помедлив на пороге, обернулся и взглянул на фигуру в кресле отца. Уставившись пустым взглядом на стену прямо перед собой, это существо больше не смотрело в мою сторону. Куда же подевалась Эстер? И если в ее теле теперь обитает нечто, не причинит ли оно боль сестре?

Я знал, что мне следует делать. В холле стоял большой дубовый комод, набитый всякой всячиной: поношенные плащи, рваные шляпы, одежные щетки. И веревка. Я подошел к комоду, выдвинул верхний ящик и принялся рыться в ворохе старых вещей. Веревка должна быть где-то здесь. Наконец я отыскал ее на самом дне и, вытянув, подергал, проверяя на прочность. Но затем руки мои опустились. Мысль о том, чтобы применить силу, стянуть тонкие запястья Эстер, поранить веревкой ее нежную кожу, казалась мне невыносимой. Даже будучи солдатом, я старался избегать ненужной жестокости. Нет, это совершенно невозможно!

«То существо — не Эстер, — голос внутри был тихим, но настойчивым. — Твоей сестры больше нет».

Эстер мертва? Я стоял, сжимая в кулаке веревку, а из груди рвался крик. Нет, она не могла так просто взять и исчезнуть! Я потерял слишком многих: мама, отец, а теперь сестра…

Я тряхнул головой: сейчас не время предаваться жалости к самому себе! Я должен сражаться. Сражаться за Эстер. Но как же мне было страшно. Вернуться туда, на кухню, где находится это чудовище, труднее, чем ринуться в самый жестокий и кровавый бой.

— Сестра… — начал я, переступая порог кухни.

Она повернула голову, и ее леденящий душу взгляд снова остановился на мне. Больше всего на свете мне хотелось бежать без оглядки. Она увидела веревку, но не проявила ни малейшего беспокойства.

— Сестра, я делаю это для твоей безопасности.

Она не сопротивлялась. Но скорее с интересом наблюдала, как я стягиваю ее запястья надежным морским узлом и прикручиваю веревкой к подлокотникам кресла. Каждое прикосновение к ее коже отзывалось во мне мучительным чувством отвращения и страха. Закончив, я отступил на пару шагов, почти уверенный, что моя пленница сейчас шевельнется и узлы распустятся сами собой. Но вместо этого она снова заговорила:

— Убив впервые, ты был настолько потрясен, что впал в неистовство.

Я вздрогнул. Образы сами начали всплывать в памяти.

— Ты сшиб человека на землю; падая, он выронил шпагу. А ты бил его ногами, пока он снова не поднялся. Свою шпагу ты тоже уронил, поэтому схватил оружие противника — отличный прусский клинок с рифленой, как чешуя, рукояткой. Впрочем, это была не его шпага. Он забрал клинок у офицера, убитого чуть ранее выстрелом из кремневого ружья. Пуля снесла офицеру нос, оставив на лице зияющую рану. Из-за этой шпаги ты и решил, что сражаешься с офицером, хотя он им не был. Ты нанес первый удар, но попал в металлический нагрудник, второй удар оказался точнее — ты вонзил острие ему под мышку. А когда выдернул клинок, кровь брызнула фонтаном, жирные капли попали тебе на лицо. Ты почувствовал во рту металлический привкус, а по твоим ногам побежала горячая струя мочи. Хм, разве «Сам Господь не идет перед тобою?»[39]

Меня вырвало. Скудный завтрак, которым угощал нас Хаксли, оказался на полу. Когда я распрямился, вытирая ладонью запачканный подбородок, ее смех звенел у меня в ушах. Покачиваясь на ослабевших ногах, я вышел из кухни.

Оказавшись во дворе, я громко позвал Генри. Снег теперь валил густыми хлопьями. Оставленный на морозе Бен приплясывал, сердито всхрапывая, и дрожал всем телом. Он так сильно тянул поводья, что едва не вырвал крюк коновязи.

— Тише, мальчик, тише. — Я погладил рукой его бархатный нос.

Конь дернул головой и закатил глаза, сверкнув голубоватыми белками.

— Пойдем. — Я отвязал повод.

Бен заржал и попятился, так что мне пришлось удерживать его, но затем сдался и послушно двинулся следом за мной.

Продолжая звать Генри, я завел Бена в стойло. Меня успокаивало присутствие коня, исходящее от него тепло и острый запах. Счищая снег с заиндевевшей шкуры, я прижался щекой к его жесткой коричневой гриве.

— Мне бы так хотелось остаться рядом с тобой, мальчик, — прошептал я.

Окидывая взглядом конюшню, я надеялся увидеть среди соломы копну темных взлохмаченных волос. Увы, напрасно. Я припомнил все места во дворе, куда мог бы спрятаться