Вечерние волки - Елена Булганова

– Да чего тут долго думать? Ведь дедушка-то мой, бабанин муж, по отчеству был Александрович, хотя я его совсем почти не помню. Но я знаю про прадеда Сашу, дедушкиного отца, что он молодым ушел на фронт, вернулся контуженным, но живым, женился. А в сорок пятом погиб, уже здесь, в этом городе, вроде как от рук сбежавших пленных немцев. Но ты же понимаешь…

Я понимала. И не находила слов. Навалилось ощущение какой-то нереальности происходящего, будто я так еще и не проснулась. Хорошо бы!

– Думаю, прадед просто не успел или не захотел рассказать жене про могилу своей матери у монастырской стены, иначе бы мы все про нее знали и навещали. Другая-то наша родня вся в войну погибла, не успели убежать от немцев.

– Лиля, ты ведь тоже эту могилу увидела во сне, – сообразила я. – Может, ты знаешь… видела, как умерла Соня? Кто говорил правду, а кто врал?

Но подруга огорченно покачала головой:

– Нет, я не видела такого четкого сюжета, как ты. Только могилу да имя на ней. А у могилы стоял какой-то человек в телогрейке, думаю, прадед Александр. И как будто он за что-то просил прощения у матери, что-то его мучило. На траве валялся пистолет, черный такой. И я видела храм за его спиной, а потом, когда мы первый раз туда пришли, вдруг картинка и сложилась. Нужно было сразу тогда отыскать могилу Сони.

– Это ничего бы не изменило…

– Да, наверно. Но, слушай, Сав, не все потеряно. Я верю, что этот кошмар можно остановить.

Когда моя подруга воодушевлялась очередной идеей, я всегда молча ждала дальнейших указаний. Так вышло и на этот раз:

– Я считаю, тебе нужно отправиться в монастырь и еще раз поговорить с Киркой, с отцом Анатолием. Понять, оказался ли твой сон просто сном, мешаниной из фактов и наших страхов или все так и было на самом деле. Если мы сами узнали правду о проклятии, то скрывать от нас больше нечего, верно ведь?

– Думаешь, они сами это знают?

– Да наверняка! И смогут рассказать, что потом случилось с Матвеем, Святиком и Машей. Ведь было же какое-то разбирательство, правда могла выйти на свет.

Ого, вот это здорово, мне до дрожи хотелось знать, что же произошло на самом деле и как сложились в дальнейшем судьбы ребят.

– Ты со мной?

– Нет, – сникла Лиля. – Папа скоро придет домой, чтобы хоть пару часов передохнуть. Я должна быть с ним, накормить, поухаживать.

– Будете готовиться к похоронам?

Подруга, закусив губу, помотала головой:

– Вряд ли. Жизнь в городе парализована, придется ждать, пока все хоть немного не придет в норму. Но одну я тебя, конечно, тоже не пущу. Скоро появится Володя, он звонил с утра. Думаю, мы его уговорим отвлечься на часок от дружины.

– Я могла бы позвонить Кириллу, чтобы за мной кто-то заехал, – засомневалась я. – А то неудобно, опять потащу туда Володю, а может, сны мои ерунда и меня там на смех поднимут. Или просто не скажут ничего, потому что все еще ждут, когда сработает проклятие.

Сказала – и содрогнулась. Неужели они там в самом деле равнодушно дожидаются, когда мы переубиваем друг друга и все закончится? Ну, ладно, не совсем равнодушно, жалеют нас – и все-таки ждут?

– Проклятье по-любому не сработает, – размышляя о чем-то, вслух произнесла Лиля.

– Почему?

– Потому что, если для этого нужны все четверо, то Ника утром уже сделал ноги. Скорее всего, его и в городе нет.

– Как это?!

– А вот так. У Тобольцева кроме Ники остался ночевать его приятель, который с машиной, Лучкин встал на рассвете, взял ключи от машины – и привет.

– Но ведь город вроде закрыт?

– Да, но Володя думает, он мог прямиком через лес махнуть или еще как-то. Ладно, – Лиля решительно поднялась, – пойдем стаю выгуливать, пока на улицах поспокойнее.

– Только мне сперва нужно насчет родителей дозвониться, – отозвалась я, тоже поднимаясь и чувствуя затопляющую мое нутро волну едкого страха перед возможным плохим известием.

– Только иди сразу в бабанину комнату, остальные телефоны не пашут, – напомнила мне Лиля.

Еще страшнее стало, когда трубку довольно долго никто не брал. Наверно, почти минута прошла, когда мне ответил предположительно тот самый парень с приятным голосом, который сам со мной связывался в самый первый раз. Но теперь он говорил так, будто до этого долго рубил дрова, а потом еще бежал километр до телефона: тяжело переводил дыхание и шмыгал носом.

– Ваши в порядке, – мне казалось, он изо всех сил старался быть убедительным. – Вот я смотрю сейчас по спискам: все трое хорошо провели ночь, нормально поели…

– Им лучше? – задала я до невозможности глупый вопрос.

Голос врать не стал:

– К сожалению, все поступившие в лазарет остаются в прежнем состоянии, медперсоналу еще не удалось понять, что с ними произошло, и подобрать оптимальное лечение.

– Спасибо, – вздохнула я.

Лиля в прихожей уже одела шлейки на мелких и ошейник на Грома, запаслась мешочками и совком. Мы послушали у двери, все ли в порядке в подъезде, – и покинули квартиру.

Только начинало светать, и в нашем дворе, зажатом между четырьмя домами, пока царил полумрак, тем более непривычный, что обычно в половине квартир горели к этому времени окна. А сейчас лишь в некоторых наблюдались одиночные огоньки, свечи или фонарики. По двору бродили собачники – их распорядок жизни ничем нельзя было сломать. Стылый воздух обжигал холодом лица и руки.

Мы устроились на скамейке и, оставив пока тревожные темы, обсуждали только хорошее: Гром выглядит и двигается гораздо бодрее, с аппетитом поел. Лиле пришлось привязать его за поводок к скамейке, чтобы не перетруждал травмированную лапу, и теперь пес, напрягая шею, с обиженным поскуливанием следил за беготней малышни. Иногда замирал и резко встряхивал головой, видимо, из-за болевых спазмов.

А потом во дворе появился Володя. Мне показалось, что сегодня он выглядит как-то иначе, словно за ночь повзрослел и стал серьезней, сдержанней. Хотя он и раньше казался мне взрослее всех нас, юных беззаботных идиотов. Губы крепко сжаты, лицо серьезное и