Черный венок - Марьяна Романова

– Что вы, что вы, я просто… Понимаете, какое дело… В общем, не могли бы вы сдать мне комнату? Уверен, что не более чем на два дня. Деньги у меня есть.

– С этим тоже не ко мне. Я сама снимаю. Да что же, во всем Верхнем Логе не нашлось желающих заработать? Я слышала, тут многие дачникам сдают.

– Да остановился я у одной… – Марк скривился. – Просто это невозможная болтушка, постоянно лезет с разговорами. Круглосуточно! Спасу от нее никакого нет, у меня уже не голова, а улей какой-то. А сегодня я понял, что хозяйка еще и в моем чемодане порылась.

– Так снимите в Камышах, – пожав плечами, предложила женщина. – Там еще красивее, и Волга ближе.

– У меня тут дело, – опустил глаза мужчина. – Я думал, вы меня поймете, потому что… Дочка у вас терялась.

Ангелина вдруг вспомнила, что накануне видела его с девушкой – одной из будто бы клонированных холеных нахалок, коими полнятся сытые города. Тогда она была взволнована исчезновением дочери и интересовала ее только Даша, но не упускающий деталей глаз художницы отметил все, а память машинально записала в архивы.

Впервые она взглянула на Марка с вниманием.

– У вас девушка потерялась? Та, которая в машине с вами была?

Марк поморщился как от зубной боли, и Ангелина, обладая живым и легко рождающим образы воображением, сразу нарисовала будничную жизнь их пары. Красивый мужчина и красивая женщина, каждый из которых по отдельности одинок, но вместе они являют собою в некотором смысле вынужденный тандем, со стороны производящий впечатление идеального.

Большие города плодят много таких вынужденных пар. Ангелина помнила капризное лицо вчерашней красавицы. И изгиб темных бровей девушки, и линия ее яркого рта, и льдинки в миндалевидных глазах – все говорило о том, что характер ее невыносим. Явно самовлюбленная эгоистка, которая умеет очаровывать, но не умеет отдавать, даже если ей кажется, что она любит. И этот мужчина, Марк, с одной стороны, гордился, что рядом с ним красотка, вслед которой мечтательно ахают, но с другой – спутница надоела ему до оскомины. Девица же легко променяла бы его на более «выгодный» вариант, только вот судьба все больше подтасовывает в ее расклад тех, кто с удовольствием распахнул бы перед нею дверь в свою спальню, но едва ли сложил к ногам сердце, руку и кошелек.

– Вы расстались, – хмыкнула художница.

– Все-то вы понимаете… Да. Причем уже давно к тому шло, – махнул рукой Марк. – Неважно. Ну, так что? Нельзя ли мне пару дней в вашем доме провести?

Ангелина вздохнула. С одной стороны, она всегда была открыта миру и новые знакомства ее наполняли. Тем более мужчина красив, как киногерой. У них может случиться и роман – короткий, яркий, ни к чему не обязывающий и оттого прекрасный. С другой…

– Хм, не знаю, – сдвинула брови она. – Я бы пустила, мне не жалко. Дом большой, дочка моя отбыла, и я совсем одна. Но меня же тут съедят, понимаете? Местные.

– Ох, да бросьте! – рассмеялся Марк. – Плевать на них. Скажете, что я ваш любовник.

Его глаза весело лучились, и Ангелина невольно улыбнулась в ответ. Живот вдруг стал теплым и тяжелым, как разбухшая от влаги плодородная земля.

– Сами-то вы тут надолго? – спросил мужчина.

– Не знаю, как пойдет, – честно призналась Ангелина. – Дом я сняла до конца лета, еще и деньги хозяйке отдала заранее. Но без Даши, наверное, не останусь. Хотя и в Москве меня ничего не ждет. Думаю, недели три, может, месяц еще поживу. Рисовать буду. – Она больше говорила сама с собою, нежели с ним, тем не менее внимательно ее слушающим. – Когда с Дашей, не очень-то попишешь. Особенно маслом. Весь дом пахнет, ребенку это вредно. А так… Как раз будет что сдать в галерею и на что жить-есть до зимы.

– О, так вы художница! – уважительно присвистнул Марк. – Вообще, вы и похожи на художницу. Или на поэтессу. Такая… богемная.

– Ладно вам, – усмехнулась Ангелина. – Что ж, если вас не пугает запах краски и растворителя… Думаю, я договорюсь с хозяйкой.

Когда он входил в дом, поддерживая полупустую сумку на плече, Ангелина, шедшая сзади, задумчиво рассматривала его обтянутые синими джинсами ягодицы.

«Нет, не буду с ним спать, – пообещала себе самой Лина. – Присутствие мужчины в доме тонизирует. Но слишком много проблем он внесет в мою жизнь, став любовником».

Ангелина всегда была непоследовательной и, дожив почти до сорока, научилась относиться к этой черте своего характера почти с умилением. В конце концов, такая редкая разновидность ветрености не мешает крепко стоять на ногах, а значит, ее едва ли можно отнести к порокам. С нею можно и не бороться вовсе, даже потакать. Тем более, что потакать ей столь приятно.

Конечно, они стали любовниками. В первую же ночь.

Весь день художница работала. Марк же сначала уходил, чтобы вести бессмысленные расспросы о девушке, сбежавшей от него целую вечность назад, а потом валялся в гамаке с какой-то книгой. Обедали порознь. Она – оставшимся со вчерашнего дня овощным супом, он – привезенными с собою консервами.

Ближе к вечеру Ангелина задумала сварить масала-чай и сходила к соседке за настоящим молоком, густым, жирным и ароматным, вкус которого давно позабыло большинство горожан. У нее был с собою хороший черный чай, и специи, без которых она не представляла искусство кулинарии. Склонившись над чугунным котелком, Лина принюхивалась к ароматному пару и добавляла в варево то палочку корицы, то еще несколько горошинок острого перца. Привлеченный ее алхимическим даром, Марк подошел со спины, заглянул в котелок, и как-то само собою получилось, что уткнулся носом ей в шею. От женщины пахло сандалом и подогретой солью, ее длинные темные волосы были шелковыми на ощупь, а сама она – мягкая, податливая, просто воплощение божественной женственности. Повернувшись, Ангелина встретила его губы, которые оказались такими твердыми и горячими, что из ее пальцев выскользнул половник, которым она перемешивала чай. Вслед за половником на полу оказались и они.

Все получилось странно, на грани болезни…

У Ангелины никогда не было такого молодого мужчины, даже в юные годы. Она много думала, почему так сложилось. То есть все было очевидно – отца она помнила смутно, зато хорошо помнила чувства, которые к нему испытывала: восторг, желание прижаться лицом к его свитеру. Отец брал ее, маленькую, на руки и подбрасывал к потолку, а она визжала, счастливая. Покупал ей мороженое. Тайком от матери подсовывал то рубль, то три. Помнила Ангелина и как отец уходил. Ей было тогда восемь. Она забралась под стол и сидела там, прижав колени к груди и дрожа от ужаса. Папа собирал рубашки и свитера в старый