Трясина - Борис Айроевич Саркисов

есть свихнулся.

— Свихнулся?

— Вроде этого, — ректор улыбнулся одними краями губ, одернул снизу элегантно пригнанный к нему кашемировый пиджак. — И ему предложили подать заявление. Так решил ученый совет. Но университет не очень пострадал от его отсутствия. Больше, пожалуй, я ничего добавить не могу.

— В чем заключалась его бредовость?

Вертящееся кресло скрипнуло под ректором. Он повернулся к Вадиму и, после короткого молчания, сказал:

— Не знаю, насколько вам пригодится мое личное мнение, но профессор Багратов производил впечатление человека, отрешенного от реального мира. Он, например, вбил себе в голову, что проживет шестьдесят семь лет. Ни больше, ни меньше. Тоже мне Нострадамус… Но утонул в реке не в шестидесятисемилетнем возрасте, а в сорок четыре года.

Вадим не мог определить причину своего отвращения к этому верному слуге научных концепций, но это чувство присутствовало и росло, несмотря на то, что ректор был почтителен и внимателен к нему. Впрочем, что из того, что Колымей проведал свое будущее и бросил вызов времени? И его совсем не страшило то, что он знал год своей смерти. А может… Может быть он знал и день смерти своего сына? Все это прояснится тогда, когда станет известно, что Колымей не погиб, а исчез. А чтобы исчезнуть, надо, видимо, иметь на то причины.

— Василий Илларионович, у вас, вероятно, сохранилась стенографическая запись протокола того ученого совета, где принималось решение о его увольнении? — спросил Вадим:

— Думаю, сохранилась, — ректор нащупал кнопочку на столе, нажал на нее размеренным движением указательного пальца, и тут же появилась в дверях секретарша. — Лиля, проводи следователя в архивное помещение и помоги ему найти для ознакомления нужные материалы.

В подвальном помещении, заставленном стеллажами с папками, было жарко и душно. Секретарша быстренько извлекла с полки толстую папку и подала следователю.

— Вот вам личное дело Багратова. Садитесь здесь за стол и работайте в свое удовольствие. Если я понадоблюсь, то найдете меня там же, в канцелярии.

Оставшись один, Вадим без труда обнаружил необходимые бумаги. Это был текст выступления ректора Ивана Свиридовича Ковалева, датированный июнем 1987 года:

«Мы не можем терпеть в стенах нашего университета человеку который тайком от профессорско-преподавательского состава вуза устраивает со студентами сеансы по астрологии, спиритизму, магии и прочим колдовским наукам. Больше того, вместе со своим единомышленником Аскольдом Евгеньевичем Муратовым он основал секцию по аномальным явлениям и парапсихологии, где проповедует научные брей, ни среди студентов. Оба они игнорируют марксистско-ленинское учение, философию рассматривают с позиций идеалистов, утверждая первичность духа и возводя его в абсолют. В обкоме партии нам категорически заявили: нельзя держать в университете врагов научных концепций, выработанных человечеством за десятки веков своей истории.

Арсен Давидович Багратов и Аскольд Евгеньевич Муратов категорически отказались присутствовать на этом ученом совете, тем самым выразив неуважение к нам, товарищи. Вот я вас спрашиваю: можем ли мы иметь в своей среде людей, которые, несмотря на неоднократные предупреждения, продолжают насаждать в университете ущербную для коммунистов оккультику, дурманить сознание студентов безумными идеями?

За увольнение А. Д. Багратова проголосовало 19 человек, против — 2, воздержались — 2.

За увольнение А. Е. Муратова проголосовало 14 человек, против — 3, воздержались — 6.

Большинством голосов решение об увольнении А. Багратова и А. Муратова принято.

Ученый совет

20 июня 1987 года».

Вадим аккуратно переписал текст. Среди прочих бумаг в папке обнаружил фотографию Колымея, которую без зазрения совести спрятал в карман. Это, несомненно, Жан постарался заразить его привычкой к накопительству всего, что может пригодиться в деле.

Листая бумаги, он невольно задержался на публикациях Колымея в иностранных газетах и журналах, переведенных на русский язык, как вещественных доказательствах бредовых идей профессора. На первый взгляд, тексты принадлежали человеку в здравом уме. В них автор утверждает научную ценность оккультики, делится своим опытом. Именно в его голове зародилась гипотеза о внеземном происхождении высших духов.

Об этом, в частности говорили переводы статей «Формула Абсолюта», «регенерация духа», «Теория всемирного тяготения к единению», «Закон I сохранения духа», «Биоэнергетика — сила и возможности», опубликованные в шведском журнале. Анализируя концепции великих мыслителей прошлого, вступая с ними в жаркую полемику, Колымей утверждает, что человечество может достигнуть цивилизованного развития в том случае, если разум направлять не только на диалектическое, но и планетарное мышление.

Вадим поднялся в канцелярию, поблагодарил Лилю за помощь. Потом поинтересовался.

— Вы, наверное, слышали от сотрудников универститета о Колымее. Скажите, вы тоже склоняетесь к мысли, что он был того? — Вадим покрутил указательным пальцем у виска.

— Это известно каждому, — без тени сомнения ответила она.

Вадим какое-то время стоял в задумчивости. Он собрал достаточное количество фактов, чтобы размять свои мозги и принять решение. Теперь для него было совершенно очевидным, что как Ладынин, так и другие I сотрудники вуза не питали симпатий к Багратову, что история его исчезновения почти выветрилась из памяти ученых мужей, тех, кто вышвырнул профессора на улицу. В голове продолжали пульсировать слова ректора: «Университет ничего не потерял от его отсутствия…» Какое дикое кощунство! Не было даже намека на сочувствие, на то, что «научные бредни» Колымея — естественное расхождение философских воззрений. Наука, прежде всего, дисциплина духа, а она тут отсутствует вовсе.

— Где можно разыскать Аскольда Евгеньевича Муратова? — спросил он у секретарши, — Надеюсь, что он жив, здоров и не успел утонуть… то есть бесследно исчезнуть?

— Разумеется, — пролепетала она.

Лиля порылась в своих записных книжечках, отыскала адрес и номер телефона профессора, выписала их на листочек бумаги и подала следователю.

Вадим остался доволен собой. Личное расследование тщетным не назовешь. Оно лишь подогрело его страстное любопытство.

39

Наутро Жан проснулся рано. Зинаида спала, положив голову ему на плечо. Она была прелестна в первых лучах солнца, просачивающихся сквозь шторы. Он осторожно высвободился, поднялся и поцеловал ее в щеку.

— Жан, дорогой, — прошептали ее влажные губы, — ты хочешь покинуть

— Потому что позволил себе влюбиться в тебя.

меня?

— Поспи, а я покурю.

— Какой же ты прекрасный, Жан.

— Кретин я.

— Почему?

— Это же прекрасно. Я правда тебе нравлюсь? — спросила она, окончательно пробудившись. Схватив Жана за руку, Зинаида потянула его в кровать. — Я себя хорошо знаю: если влюблюсь, то это надолго, — и подставу ла губы для поцелуя.

— Скажи, Зина, — спросил Жан, обнимая ее, — ты