Монстролог. Кровавый остров - Рик Янси

– Ну, что скажешь? Это на счастье, ну и когда тебе станет одиноко. Ты никогда мне не говорил, но я думаю, что тебе очень часто бывает одиноко.

Я мог бы возразить; препирательство было для нас обычной формой беседы. Но я уезжал, и она только что подарила мне свою фотографию, и мгновением раньше я думал, не поцеловать ли ее. Так что я поблагодарил ее за подарок и продолжил собираться – иными словами, перекладывать уже собранное. Порой в обществе Лили я чувствовал себя актером, не знающим, куда девать руки.

– Напиши мне, – сказала она.

– Что?

– Письмо, открытку, телеграмму… пиши мне, пока тебя не будет.

– Ладно, – сказал я.

– Врунишка.

– Обещаю, Лили. Я буду тебе писать.

– Напиши мне стихи.

– Стихи?

– Ну, можно, наверное, не в стихах.

– Это хорошо.

– Почему это хорошо? Ты не хочешь написать стихи? – она надула губы.

– Я просто никогда их не писал. Доктор вот писал. Он был поэтом, прежде чем стать монстрологом. Держу пари, этого ты не знала.

– Держу пари, ты не знал, что я знала. Я даже читала некоторые его стихи.

– Теперь ты врунишка. Доктор говорил, что все их сжег.

То, что ее поймали на лжи, не смутило Лиллиан Бейтс. Она продолжила без малейших угрызений совести:

– Зачем он это сделал?

– Он сказал, они были не очень хорошие.

– Ох, чушь какая, – она вновь смеялась. – Если бы кто-то решил сжечь все плохие стихи на свете, мы бы солнца неделю не видели из-за дыма.

Она смотрела, как я достаю шляпу с верхней полки шкафа и как я кручу в руках. Смотрела на мое лицо, пока я проводил пальцем по вышитым изнутри тульи буквам: У. Дж. Г.

– Что это? – спросила она.

– Моя шляпа.

– Я и сама вижу, что шляпа! Но выглядит слишком для тебя маленькой.

– Нет, – ответил я и запихнул шляпу в чемодан. Это был его первый – нет, единственный – мне подарок. Я был твердо намерен никогда с нею не расставаться.

– Она как раз по размеру, – сказал я. В ту ночь я видел прежний сон. Это была моя последняя ночь в Нью-Йорке и последняя ночь, когда я его видел.

Комната с Замком. Адольфус возится с ключами.

Во сне я стоял с Адольфусом Айнсвортом в Монстрарии, перед Комнатой с Замком, и он возился с ключами.

«Доктор сказал, ты захочешь на это взглянуть».

Коробка на столе и крышка, что никак не поддается.

«Не могу открыть».

Коробка дрожит. В такт моему сердцу. Что там, внутри?

«Тупоголовый мальчишка! Ты знаешь, что там. Ты всегда знал, что внутри. Он хотел, чтобы ты посмотрел не на это, а на коробку!»

Я беру ее. Коробка дрожит у меня в руках. Бьется в такт моему сердцу. Я ошибался; она была не доктора. Она принадлежала мне.

Следующим утром я не спустился к завтраку ровно в шесть. Миссис Бейтс поднялась проведать меня; я слышал, как она бежит вверх по лестнице, затем распахнулась дверь спальни, и она, задыхаясь, появилась на пороге. Я заметил, что в руках у нее конверт.

– Уильям! О, слава Богу. Я думала, ты уже уехал.

– Я бы не уехал, не попрощавшись, миссис Бейтс. Это было бы нехорошо.

Она просияла.

– Нет! Нет, это, конечно же, было бы очень нехорошо. Но вот ты и вот чемодан со всеми твоими пожитками, и ты, как я понимаю, не передумал?

Я сообщил ей, что не передумал. Между нами воцарилось неловкое молчание.

– Ну, – наконец сказал я и прочистил горло, – я, пожалуй, лучше пойду.

– Ты должен попрощаться с мистером Бейтсом, – велела она мне. – И поблагодари его за все, что он сделал.

– Да, мэм.

– И, уж прости меня, Уильям, но ты, верно, думаешь, что я совсем из ума выжила, если рассчитываешь выйти из этого дома с такими волосами.

Она отыскала за умывальным тазом расческу и несколько раз провела по моим волосам. Результат ей, видимо, не понравился.

– У тебя есть шляпа?

– Да, мэм.

Я зарылся в сумку, чтобы вынуть шляпу со своими инициалами. Услышав нечто похожее на слабый вскрик раненого животного, я обернулся на миссис Бейтс.

– Уильям, я должна извиниться, – сказала она. – У меня нет для тебя подарка на дорогу, но в свою защиту скажу, что никто меня не предупредил о том, что ты уезжаешь. Мне сообщили неожиданно и буквально в последний момент.

– Вам не нужно ничего мне дарить, миссис Бейтс.

– Так… принято, Уильям.

Она села на кровать. Я все еще стоял возле моего чемоданчика, вертя шляпу в руках. Конвертом она похлопывала по колену.

– Разве что ты посчитаешь это за подарок, – сказала она, кивая на конверт.

– Что это?

– Письмо о твоем зачислении в Эксетерскую академию, одну из самых престижных частных средних школ страны, Уильям. Мистер Бейтс ее выпускник; он для тебя это устроил.

– Устроил что?

– Твое зачисление! Начиная с осеннего семестра.

Я непонимающе покачал головой. Повернулась шляпа; хлопнул конверт.

– Останься с нами, – сказала она. И затем, словно поправляя себя, – останься со мной. Понимаю, что, может быть, слишком рано называть тебя «сын», но обещаю тебе, если останешься, я буду любить тебя как сына. Я буду тебя защищать; я не дам тебя в обиду; я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Я сел рядом с ней. Шляпа в руках, конверт на ее коленях, и человек, которого здесь не было, – между нами.

– Мое место с доктором.

– Твое место! Уильям, твое место там, где сочтет нужным всеблагой Господь. Об этом ты не думал? В жизни бывают и глупые подарки, что мы дарим друг другу, и настоящие дары – такие, которые дороже всех преходящих ценностей. Не случай и не стечение обстоятельств привели тебя ко мне. А воля божья. Я в это верю. Верю всем сердцем.

– Если это божья воля, – сказал я, – то разве не в его воле было бы не дать мне уехать?

– Ты забываешь о величайшем из его даров, Уильям: о свободе воли. Я могла бы отказаться тебя отпускать. Я могла бы нанять юриста, сообщить в полицию, связать тебя по рукам и ногам как индюшку и запереть под замок в этой комнате… но не стану. Не стану принуждать тебя остаться. Я прошу тебя остаться. Если хочешь, Уильям, я встану на колени и буду тебя умолять.

Миссис Бейтс расплакалась. Она плакала так же, как делала все остальное, с огромным достоинством; в ее слезах было какое-то роскошное величие, выходившее за пределы обыденной жизни – то были оперные слезы, как я бы выразился, и я говорю это в самом лучшем смысле этого слова.