Зона индиго - Наталия Кочелаева

– Потом расскажу. Что это?

Это была луна – огромная и желтая, как медный таз. Выкатилась она из-за невидимых гор, вылупилась в окошко, как сплетница-соседка.

– Давайте выйдем на улицу! – взмолилась Лиля, сделавшись вдруг совсем маленькой, и смешной, и трогательной. – Пожалуйста, пожалуйста! Я же никогда такого не видела! Как-ая лунища!

Дубов умилился и закивал. Он готов был даже с пирогом расстаться, только бы ей угодить, вот как все далеко зашло!

– Только ж ведь приехали, – бормотал Иваныч. – И после чаю на воздух не след выходить, сейчас вы разогрелись, раздухарились, а там вмиг прохватит ветерком… Да уж ладно, и я с вами выйду, вам впервой, заплутаете еще в моих владениях…

Он бубнил и долго нашаривал на спинке стула свой аккуратный пиджак, но видно было, что ему приятен искренний Лилин порыв и сам он не прочь прогуляться под луной, похвастаться перед приезжими обустроенным, обихоженным своим земельным наделом. А проще говоря – садом. Но на пороге он обернулся:

– А ты, Альфред, чего ж от товарищей отстаешь? Пошли, пошли, подышишь свежим ветерком. А ты уж, внуча, тут оставайся, постели гостям приготовь!

– Я Альберт!

– Ну-ну, не топорщись… Пошли, пошли… Крыльцо тут, не торопко нужно… – скрипел старик. – Да не торопись вперед батьки, Афтандил!

– Я не Афро… Альберт я! – вскипел Шустов. Кипел он, впрочем, умеренно – очевидно, из уважения к сединам хозяина. А вот на хихикающего Дубова поглядывал очень грозно.

Ночь, давно уже вступившая в свои права, царила над миром безоговорочно и спокойно. Звездное небо настолько приблизилось к земле, что земля, казалось, уменьшилась, сжалась, замерла, словно бы потрясенная картиной, на которую можно смотреть и смотреть вечно. Звезды, невероятно близкие и по-весеннему округлые, пульсировали, как светящиеся сердца, сообщая особую размеренность всем мягким шагам, всем звукам и призвукам этой неповторимой южной ночи. Иваныч зажег фонарик, но тут же прервал ниточку искусственного света – слишком тонкой и жалкой выглядела она на фоне восстающего над горизонтом лунного тела. Луна, по-хозяйски подбоченясь, деловито смотрела на мир с такой уверенностью и силой, что сразу становилось понятно, почему его называют подлунным…

– Я таких никогда не видела, – восторженно прошептала Лиля. – Откуда? Почему у нас она совсем другая?

– Она румяная… – стараясь говорить в такт Лиле, отозвался Дубов и быстренько дожевал какой-то кусочек.

– Как пирог! – не сдержалась Лиля.

– Большая мастерица ваша внучка, – продолжил тему Альберт. – Неужто сама печет?

– Сама, сама… – недовольно заскрипел Иваныч. – Рецепт потом дам, пирожник! Мы тут все рукодельники, домовники, таких пирогов напечем, что чертям тошно станет! Воздухом раздышивайтесь – он здесь целебный, на древесном духе настоянный…

Воздух в ночном саду и впрямь был густым, чуть сыроватым и терпким. Кора абрикосовых деревьев напоминала на ощупь чьи-то морщинистые, но все еще готовые нежно нянчить ребенка руки. Сливы держались кучкой, переплетались и путались в собственных тенях. А вот это деревцо было меньше и тщедушнее прочих.

– Миндальное, – с какой-то особой гордостью вздохнул Иваныч. – Колючка на колючке – а цвести начнет деревцо и… – Ему не хватило выдоха и верного слова, и он лишь покачал головой.

И рядом с деревцом стояла скамеечка – словно нарочно, чтобы со всеми удобствами любоваться на цветущий миндаль. На скамейку присели Лиля и Дубов. Как-то незаметно стушевался странный хозяин, отступил в темноту и Альберт. Лиля с Дубовым остались вдвоем – в темном незнакомом саду, под таинственной луной. Но Лиля не смогла полностью оценить романтичной обстановки – ей помешал некий естественный позыв. Так, кажется, по пути сюда она заметила маленькую будочку… Будем надеяться, это не душевая и не жилище для собаки.

– Я сейчас.

– Ты куда?

– Я скоро. Скоро.

– А-а… Смотри, осторожнее.

Она вышла на тропинку и успела сделать шагов десять, не больше. Ее внимание привлекли тихие голоса. Лиля успела себе напомнить, что подслушивать нехорошо, но уж больно разговор был интересный!

– Ты чего, старый хрен, меня Афтандилом честишь? Совсем одичал, забыл, как меня зовут?

– Тебя забудешь, как же… А чего ты, юбочная твоя душонка, девке голову морочишь? Она не в себе, без памяти, не говорит почти, а ты ей глазки строишь!

– Да я что, я так… Славная девушка. Где ты взял-то ее?

– Сама прибилась, осенью еще. Привезли откуда-то детишки наши разумные, зверю в пасть доставляли. Да пережали по дороге, без головы она стала, не сгодилась. Так и бросили. Стала она по городу шататься, вроде дурочки тут была. Ноябрь уже, холодает, ветра задули, а она в одном платьишке шелковом, сиреневое такое платьишко… Пришла и сидит у меня под окнами, а сама уже под цвет платья стала – замерзла да и изголодалась. Вот и взял ее в дом, готовить научил, убирать… Приходили за ней…

– Ты не отдал?

– Сам видишь. Уперся, говорю: внучка моя, Аленушка, из Евпатории на житье приехала. Они и отступились – с сумасшедшего-то и взятки гладки…

– Это у тебя получается.

– Поживи тут с мое… А теперь и я тебя спрошу: ты-то на кой шут этих двоих притащил?

– Э-э, дед, тут такая история… Дубов – свой человек, он со мной работал. Башка-а! А спутница его… Можешь мне не верить, я и сам себе не верю, но сдается мне, что это и есть мать нашего жертвенного агнца…

– Ну?

– Вот тебе и ну. Так что скрывать от нее нечего. Тем более… – Шустов обернулся в сторону Лили, – тем более что она уже пять минут слушает наш разговор, стоя на тропинке…

– Да, я слушаю, – подала голос Лиля. – Значит, вы знакомы? Ловко сделано! Теперь, раз уж сеанс разоблачения состоялся, может, мы все вместе вернемся в дом и поговорим как следует?