Князь вампиров - Джинн Калогридис

Странно, мне как-то не приходило в голову, что она все еще жива. А оказалось, не только жива, но и находится вместе с Ван Хельсингом в Англии. Это обстоятельство меня сильно встревожило, если не сказать – испугало.

А вдруг он с помощью жены получает сведения обо мне? Вампир и его жертва связаны пожизненно. Лишившись ребенка, эта женщина, скорее всего, лишилась и рассудка. Она стала настолько бесцветной, что за эти годы я даже ни разу не вспомнила о ее существовании. А психическая связь между нами оставалась. Какой же дурой я была! Я же могла все обратить себе на пользу и с ее помощью контролировать каждый шаг Ван Хельсинга!

Ничего, я исправлю свою оплошность.

Наверху душераздирающе кричала Мери. Немка суетилась, пытаясь ей помочь (я слышала тяжелые шаги фрау Келер). Потом крики стихли. Послышался шум льющейся воды. Я поспешила покинуть кабинет и встала около лестницы, дожидаясь появления сиделки.

Фрау Келер, тяжело дыша, спустилась ко мне. На лбу у нее блестели капельки пота, который она торопливо отерла краем фартука.

– Слава Богу, облегчилась, – тихо проговорила она. – Теперь будет спать. Бедняжка очень устала.

Увидев нетронутый чай, немка вопросительно уставилась на меня. Я изобразила виноватую улыбку.

– Простите, фрау Келер, но, слыша, как мучается Мария, я просто не смогла пить чай.

– Да, – вздохнула сиделка. – Ей сегодня досталось.

Она снова вытерла лоб.

– А можно мне вас спросить?

Ко мне моментально вернулась была настороженность.

– Конечно, фрау Келер. Что вас интересует?

– Откуда у вас такое странное имя – Шушанна?

Звук "ж" ей не давался. Я облегченно вздохнула.

– Это венгерское имя. У меня в роду были венгры.

Фрау Келер удовлетворила свое любопытство и уже больше из вежливости спросила:

– Вы еще заглянете к нам?

Я покачала головой. Мне хотелось как можно скорее уйти из этого дома, полного скорби, и навсегда забыть слова Мери. Не знаю почему, но они застряли у меня в памяти, как заноза.

– Увы, фрау Келер. Я здесь проездом. Пора возвращаться домой, к семье. Главное, я повидала Марию и простилась с нею.

– Я почувствовала, насколько сильно вы любите Марию, а она – вас.

Не желая показывать немке свои слезы, я молча повернулась и пошла к выходу. Когда она открыла дверь, я ненадолго задержалась на пороге и как бы невзначай коснулась пальцами ее щеки. Фрау Келер устремила на меня глаза. Сейчас бдительность сиделки была ослаблена, и я легко сумела погрузить ее в транс.

– Ты полностью забудешь все, что связано с моим приходом сюда, – внушала я ей. – Ты забудешь кто я, как меня зовут, как я выгляжу и откуда приехала. Если фрау Мария вдруг заговорит обо мне, ты посчитаешь ее слова бредом. И запомни: до конца своей жизни ты ни словом не обмолвишься обо мне доктору Ван Хельсингу. Ты поняла?

– Я все поняла, – безжизненным голосом произнесла немка.

Я вывела ее из транса и улыбнулась.

– Благодарю вас, фрау Келер, – сказала я, поцеловав ее в пухлую щеку.

– Счастливого пути, фрау Шушанна.

* * *

Итак, я плыву в Англию. В пустом салоне (все пассажиры на палубе, наслаждаются солнечным днем и морским воздухом) я перво-наперво подробно описала визит в дом Ван Хельсинга. Затем, пользуясь случаем, ввела себя в глубокий транс и прощупала свою связь с его женой. Нити, связывающие нас, не очень-то прочны, но это легко можно исправить. Тороплюсь записать все то, что мне удалось увидеть во время транса.

Небольшая, скромно обставленная комната с белыми стенами. Окно забрано толстой металлической решеткой, сквозь прутья видны красивые цветочные клумбы. Над окном – небольшое золотое распятие.

Слышу, как за спиной открывается дверь. Кто-то входит. Негромкий мужской голос нежно произносит:

– Герда, дорогая моя...

Герда! Вот как ее зовут.

Картина разворачивается на сто восемьдесят градусов. Теперь я гляжу на человека лет пятидесяти, его светлые волосы изрядно тронуты сединой. Седина припорошила даже густые брови. Под улыбкой он пытается спрятать глубокую тревогу, она так и сквозит из его синих глаз. Похоже, он давно не брился, – подбородок и щеки заросли серебристой щетиной. Кажется, что этот человек, подобно мифическому Атланту, несет на своих плечах тяготы всего мира. Его глаза излучают доброту, да и простое, круглое лицо мужчины я бы тоже назвала добрым.

В его лице есть что-то знакомое, и это меня сильно тревожит. Я смотрю на него и думаю о своем умершем брате. Он чем-то напоминает Аркадия, хотя внешне они совершенно непохожи. Я знаю этого человека и в то же время не верю собственным ощущениям. В последний раз мы с ним встречались более двадцати лет назад. Его состарили не столько годы, сколько жизненные невзгоды.

"Брам", – ловлю я мысль Герды и понимаю, что болезнь почти лишила ее возможности говорить. Все встает на свои места. Добрый седой человек – не кто иной, как Ван Хельсинг, мой злейший враг, убийца моего маленького Яна (я мечтала о "вечном ребенке", и если бы не злодей Ван Хельсинг, малыш и сейчас был бы рядом со мной).

Значит, Ван Хельсинг привез Герду в лечебницу для душевнобольных (иначе чем объяснить зарешеченное окно?). В этот момент Ван Хельсинг начинает задавать ей вопросы:

– Что ты сейчас видишь?

– Я не совсем понимаю, где я. Вижу много зеленой воды. За спиной берег. Он быстро удаляется, и вет...

Здесь я обрываю Герду, не дав ей произнести "ветряные мельницы", хотя она уже меня выдала. Теперь Ван Хельсинг догадается, что я ездила в Амстердам. Только ему никак не узнать, когда я вернусь в Лондон.

Ван Хельсинг задает Герде другие вопросы, но та упорно молчит. Наконец он убеждается в бесполезности своих усилий и уходит.

Выйдя из транса, я сразу же все записала. Элизабет я скажу, что Ван Хельсинг обитает в Парфлите, где-то неподалеку от дома Влада. Конечно, она будет сердиться, ведь мы столько времени потратили впустую! Но я ни в коем случае не расскажу ей про свою оплошность с Гердой, ибо этого она мне не простит.

А если провалится наш замысел, этого уже я себе не прощу.

И все равно на душе у меня неспокойно. Стоит мне подумать о Мери, в моем ледяном сердце вспыхивает жаркий огонь, который она разожгла своей слабой рукой. Она вновь наполнила мою некогда трепетную душу состраданием и любовью. Неужели я решусь убить ее единственного сына?

Довольно подобных мыслей! Они слишком опасны. Я все равно должна отомстить Ван Хельсингу...