Трясина - Борис Айроевич Саркисов

— Пришлось призвать в подмогу все магические силы, чтобы ее ручонки, подчинившись пылкому воображению, рисовали мир, в котором она г

чувствовала себя счастливой и защищенной. Она росла нежным, чистым, наивным ребенком. Я чувствовал, что все более и более очарован ею, каждым ее словом, жестом, движением. Почти ежедневно она отправлялась в город, приносила оттуда провизию и другие потребные для житья вещи. Я оберегал ее от всех напастей, уделял ей много времени, пристально следил за ее успехами в рисовании, устраивал в холле выставки ее картин. Так продолжалось почти десять лет. И жизнь казалась бы раем, если бы человека всегда окружал ясный и безмятежный мир. А потом… Колымей умолк, чтобы перевести дух. — А потом беда снова заколотила кулаками в двери моего дома… Словом, ее изнасиловали в городе…

— Изнасиловали? — Игнат удивленно поднял белесо-седые брови. — Когда это случилось?

— Перед тем, как вы с Полиной поселились здесь. На нее страшно было смотреть, когда она возвратилась в тот ужасный день, глаза ее горели, словно раскаленные угли, и вся она дрожала. Гнев и злость взбунтовались во мне. Я выведал у Кассандры, кто этот негодяй, его адрес. Взяв с собой револьвер и загримировавшись, отправился в город. Наверное, тогда я походил на разъяренного хищника. Этого подонка я дожидался около трех часов. Им оказался коротышка с идиотским лицом и хорьковыми глазами. Он появился с дружком. Я ворвался вслед за ними в дом, наставил на обоих револьвер. Приказал другу привязать эту уродину к стулу. Тот заартачился, но я выстрелил ему между ногами, тогда он поймал брошенную мной веревку и стал привязывать. Потом я приказал дубасить эту скотину шваброй до полусмерти. И он, видя, что я продолжаю целиться в него, подчинился: от побоев подонок потерял сознание.

Колымей снова перевел дух и продолжил:

— Возвратившись домой, я понял, что от этого легче не стало. Дома я не застал Кассандру. Я выбежал к болотам и увидел барахтующуюся в трясине мою бедную девочку. Я с трудом вытащил, выходил ее. С этого дня Кассандру не покидала хандра… Словом, она не хотела жить.

Игнат сочувственно смотрел на него.

— А дальше она заладила, что хочет навсегда исчезнуть, бежать куда глаза глядят. Допустить этого я не мог. И тогда придумал ей принца и небесные чертоги. Это было единственное, что я мог сделать. Да-да, зная ее легко возбудимое воображение, я на гипнотическом сеансе вызвал ей принца. И он стал посещать ее в сновидениях…

— И принцем был ты?

— Ничего другого придумать не мог, — признался Колымей. — Я знаю, что самое прекрасное, подаренное ей Творцом, — страсть. Такова, видно, идея природы. Эта страсть и согревала ее в очаровательном пламени придуманной любви.

— Как патетически это звучит! — Игнат снова метнул в друга язвительные стрелы. — Но то, что лежит на твоей совести, — это дикое безумие.

— Безумие — это не недостаток ума, а скорее его разумное продолжение… — Ну, что бы ты делал на моем месте?

у каждого свое место на этой планете, — уклонился от ответа Игнат.

— В твоих упреках, друг мой, звучит убийственная для меня истина. Прошу тебя, закрой на все глаза, забудь все, что видел, не добивай меня проклятиями, — упавшим голосом произнес Колымей. — У меня самого сердце готово выскочить из груди. Может быть, будем считать разговор на эту тему исчерпанным? Ты вторгся в мою тайную жизнь, и мне стало вдвойне больней.

Воцарилось тяжелое молчание. Колымей снова выложил локти на стол, сплел дрожащие пальцы рук и виноватым голосом пробормотал:

— Да, я запутался, да, не нашел другого решения и даже не знаю существует ли оно. Да, я внушил ей принца и отрабатывал за него эту роль… Да, мерзко, но зато я удержал ее, добился того, что она менялась прямо на глазах, расцвела, и жизнь теперь рисуется ей в радужных тонах. Какой же выход ты предлагаешь?

— Возвратить ее из иллюзорного мира в реальный. И это, к сожалению, только в твоей власти. Она вправе решать свою судьбу так, как пожелает. Ей уже двадцать два…

И тут обличительная речь Игната заглохла. Он вдруг почувствовал, как недоумение сползает с его лица, уступая место пониманию и состраданию. Он, Колымей, в тяжких муках проведший все это время в поисках выхода из лабиринта сложных житейских хитросплетений, с болью в сердце вынужден выслушивать приговор друга. Может быть, действительно стоит закрыть на все это глаза и предоставить чародею самому решать свои проблемы?

— Эту потерю я бы не выдержал, — хрипло произнес Колымей. — Не знаю, как это тебе объяснить… Теперь к подобным гипнозам не придется прибегать… Теперь у нее есть реальный принц.

— Кто?

— Мидас.

— Как! — удивился Игнат. — Он ведь на целых пятнадцать лет старше.

— С чего ты взял?

— Рэму было тридцать семь?

— Рэму — да, но не Мидасу.

— Но в его жилах течет твоя кровь?

— Верно, но только не в Кассандре.

46

При виде Карпухина Маркин мгновенно вскочил из-за стола с таким проворством, точно это был сам генеральный прокурор, двинулся ему навстречу и с радушием пожал протянутую пухлую руку. И хотя Иван Васильевич был не в лучшем расположении духа, он добродушно улыбнулся:

— Надеюсь, наше дело продвигается? — спросил он и погрузил свое массивное тело в кресло, которое, казалось, застонало под ним.

— Как вам сказать, — испытывая неловкость, замялся начальник следственного управления. — Дело неординарное, уж слишком таинственное, загадочное. За всю свою карьеру мне не приходилось разыскивать труп, сбежавший из гроба. А как вы считаете, Иван Васильевич, что могло произойти с покойным Рэмом?

— Встал из гроба и пошел, — в глазах Карпухина мелькнул хитроватый огонек. — Да-да, все говорит об этом.

— Но после смерти не ходят, — Маркин тоже позволил себе улыбнуться. — Как это понимать: встал и пошел?

— Это никто не знает и, может быть, никогда об этом не узнает, но факты — вещи упрямые…

В кабинете появилась Катерина и принялась накрывать столик.

— Что вам предложить? — Маркин встал и подошел к потайному бару. — Ликер, коньяк?

— Лучше водку с минералкой, это меня лучше взбадривает.

Когда столик был накрыт и Катерина удалилась, они пропустили по рюмочке, и Иван Васильевич продолжил прерванную мысль.

— Сергей Георгиевич, не хочу вступать в спор по поводу юрисдикции данного происшествия, но факты допускают возможность, что Рэм действительно жив. Повторяю, возможность.

— А не думаете ли вы, что эти факты — хорошо приготовленный винегрет из сплетен, не более того? Какой-то анонимный звонок в редакцию…

— Анонимный для вас, Сергей Георгиевич, но не для меня. — Карпухин говорил