Темные проемы. Тайные дела - Роберт Эйкман

можно отличить от вдохновения и изобретательности). Я бы давно уже бросил их рисовать, не находи в них некоторые люди что-то замечательное. Эта замечательность в итоге охватывала и меня как творца – и я, что греха таить, чувствовал себя хоть немного важным. Если бы я сдался – то мне осталось бы только сдаться вообще во всем. И уж точно я не смог бы рисовать, как это делают многие, просто в качестве хобби или только по воскресеньям. Но скоро художнику в лице меня придет конец, я уверен. Когда я прочитал о медиумизме братьев Шнайдеров[52] – о том, как дар покинул сначала одного из них, а затем и другого еще в ранние годы, я сразу почувствовал, что нечто подобное произойдет и со мной – и я, как Вилли Шнайдер, найду себе другое попроще. Стану парикмахером или каким-нибудь торгашом. Не подумайте, что в своих работах я вижу какое-либо сверхъестественное начало – просто в сравнении со мной они нечто большее, как подтвердят те немногие, кто меня знает. Общеизвестно, что одно тело нередко занимает более чем одна душа.

Стоит признать также, что некие внешние силы определенным образом «влияют» на меня. Звучит претенциозно, не спорю, – но именно это и объясняет, что я делал в Бельгии и зачем я приехал навестить мадам А. Я нахожу, что определенные работы определенных художников оказывают на меня сильное, иной раз почти мучительное влияние – но только, повторюсь, определенные творения и творцы, коих, на самом деле, очень немного. В целом искусство оставляет меня довольно-таки равнодушным, особенно когда его выставляют на всеобщее обозрение – чтобы люди, подавляющий процент которых глух к нему, мимолетно потешались. Я верю в то, что картины всегда должны принадлежать отдельным людям. Более того, мне кажется, что картина умирает, когда ею делятся с толпой. Ненавижу также и книги об искусстве – с их ужасными «репродукциями», убогими в цвете, скучными в своем отсутствии. С другой стороны, жизнь и мысли художников, которые взаправду влияют на меня, поглощают меня полностью, в той мере, в какой я могу узнать или догадаться о них, а также их работах. Где художник жил и что видел – это, сдается мне, очень важная часть творчества. Я не верю в то, что значение имеет лишь сам холст и то, как легла на него краска, – такой подход убог, ленив и бездушен. Возможно, эти «мои» художники – единственные близкие, каких я когда-либо имел. Мне трудно подумать, что когда-то я смогу так сблизиться с живой душой, как сблизился с Маньяско. Но опять-таки, стоит подчеркнуть, что «влияния» сказываются на мне не напрямую. Я не заимствую технику или образы – ничего схожего с Маньяско на моих полотнах не найти. Я подвержен влияниям на совершенно другом, более глубоком уровне. И люди, считающие, что «важна только картина», меня в принципе не поймут.

В поисках вдохновения я немного попутешествовал в свое время – я всегда жил очень скромно, никогда не позволял себе крупные траты, вот и получалось иной раз скопить на тот или иной вояж. Именно ради картин я и посетил Бельгию – нет нужды говорить, что искал я там не Мемлинга и Рубенса, хоть и они, осмелюсь сказать, некогда были прекрасны; меня интересовали работы символистов и им подобных – таких художников, как Вильям Дегув де Нункве, Фернан Кнопф, Ксавье Меллери (вдумайтесь только, однажды Меллери сказал, что ему удалось запечатлеть «тишину» и «душу всего» – кто еще осмеливался на такое?), ну и, конечно, Джеймса Энсора, очаровательного барона-эксцентрика. Перед тем, как уехать, я скрупулезно собирал адреса коллекционеров – многие из лучших картин той школы, к счастью, все еще находились в частных руках. Почти все отнеслись ко мне тепло, хотя я очень плохо говорю по-французски, и первые две недели был потерян, точно дитя, недавно явившееся на свет, – и в той же мере счастлив. Не все владельцы, на мой взгляд, в полной мере осознавали, какими сокровищами обладают, но я и не возлагал на них больших надежд. По крайней мере, многие из них были готовы просто дать мне насладиться зрелищем – что я редко встречал среди частных коллекционеров в той же Италии. В Италии каждый второй думал, что сможет продать мне что-нибудь, каждый третий – поднимал ничем не оправданный шум, и все они отказывали мне в уединении.

Один из представительных бельгийцев, с кем я состоял в переписке, сообщил мне, что в Брюсселе до сих пор проживает вдова некоего художника символистской школы. В свете того, что произошло, я не стану называть его имя – пусть будет просто А., покойный А. Тот, кто хорошо подкован, и так поймет, кого я имею в виду, – а к тому времени, как бумаги эти попадут в чужие руки, вряд ли это будет иметь какое-либо значение. Если же незнакомцам доведется прочесть это раньше, чем я полагаю, то причиной тому сможет послужить лишь моя смерть – так что бремя благоразумия перейдет с меня на кого-то другого.

Итак, тот бельгиец без лишних комментариев снабдил меня адресом в Брюсселе, на который я написал из Англии на своем не слишком изящном французском, не ожидая всерьез получить ответ. Однако въедливый интерес к жизни и персонам «моих» художников, быть может, наделил мое письмо большей настойчивостью и убедительностью, чем я сам от себя ожидал. Для меня это казалось значительной возможностью. Несмотря на большой интерес, я никогда не встречал ни одного из моих любимых творцов лично; о родственниках и уж подавно о вдовах тоже речи не шло. По большей части это можно было объяснить тем, что жили они слишком давно. Если ответа от вдовы я не получу, мне вполне хватит и того, что я постою снаружи ее дома – в мыслях о том, кто разделял его с ней. Но сомневался я, как оказалось, зря – ибо через три дня мне пришел ответ от мадам А.

Ее почерк был довольно причудлив – вышедшие из-под ее руки буквы напоминали пружины, вылетевшие из часового механизма. Несколько трудночитаемых строк помещались в самом центре листа дорогой темно-голубой бумаги. Даже будь письмо писано на английском, мне бы стоило большого труда понять его – но в конце концов я дешифровал большую его часть. Мадам А. сказала, что она очень стара, много лет не выходила из дома и не принимала посетителей, но ее очаровало мое искреннее желание увидеть ее, так что она согласна принять меня,