Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

– Мы понятия не имеем, как долго это продлится, – говорит Мюриэл. – Я торчу на этом аванпосте уже несколько недель. Все мои документы в порядке, но они просто заставляют меня ждать здесь неизвестно чего.

– Мы с ним… мы пробыли тут… только четыре дня, – с трудом выговаривает Хэдли.

– Видишь? – говорит Мюриэл мужчине, как будто это было откровением. – И я слышала, что транспортным кораблям требуется почти неделя, чтобы добраться отсюда до Вальхаллы-5.

– Я знаю, как долго мы здесь находимся, – огрызается мужчина. – Нам всем просто нужно подождать. С ней все в порядке.

Охранник, стоящий рядом с сослуживцем, угрожавшим Мюриэл, наблюдает за всей этой сценой с растущим волнением. Наконец он бормочет что-то о перерыве на обед и направляется в казарму, закидывая винтовку за спину.

За навесом изнасилованная девушка перестала плакать.

* * *

Охранник врывается в кабинет капитана и встает перед большим столом, уперев сжатые в кулаки руки в бока. Капитан отрывается от своего инфоблока и говорит:

– Могу я вам чем-нибудь помочь, офицер?

– Это… это… это какое-то безумие, – бормочет охранник. – То, что творится в лагере для задержанных… это просто неправильно. Люди – живые организмы, и мы не имеем никакого права содержать их в подобных условиях. Они умирают. Прямо сейчас там находится женщина, и она…

– Офицер, прошу, успокойтесь и…

– Она беременна. Она беременна, и с ней что-то не так. Мы должны что-то сделать.

Капитан откидывается на спинку стула и сцепляет пальцы.

– Мы ничего не можем поделать, офицер. Наши запасы медикаментов крайне ограничены, а ближайший врач находится в нескольких световых годах отсюда. Мне сказали, он прибудет в ближайшие несколько недель, но до тех пор… – Он замолкает и пожимает плечами.

Охранник раздраженно вздыхает.

– Тогда почему нам не предоставляют надлежащие условия для ухода за людьми? Почему у нас нет необходимых ресурсов?

Капитан вздыхает тоже.

– Офицер, – терпеливо спрашивает он, – как долго вы служите при лагерях людей?

Охранник с достоинством правит осанку и говорит:

– Это моя первая неделя, сэр.

– А вы знаете, почему люди иммигрируют на нашу планету?

– Да, сэр, я знаю. Их ресурсы истощены, и…

– Их ресурсы не были истощены. Ситуация, которую вы описываете, намекает на какое-то естественное развитие. Нет, они растратили свои ресурсы. Они изнасиловали свою планету и высосали из нее всю жизненную силу. Они паразиты, нуждающиеся в новом хозяине. Что вы знаете о природе людей, офицер? Вы изучали их культуру? Знаете ли вы вообще что-нибудь о том, какие они на самом деле?

– Я читал кое-что…

– Они – животные, офицер. Хуже того, они монстры. Их правительства глубоко погрязли в коррупции, они бесконечно ведут бессмысленные войны, многие зависимы от отравляющих химических веществ. Они – жестокосердные дикари, и половина людей в этом лагере задумала провезти контрабанду в наш родной мир. Если им придется немного посидеть в относительном дискомфорте, пока мы будем рыться в мусоре и выяснять, какие из них достойны того, чтобы их приняли в наше общество, то так тому и быть.

– Но это бессердечно. Разве наша цивилизация настолько сурова к чужакам?

– Не мы такие – они такие. Обратите внимание на их поведение в загоне, офицер. Только посмотрите, как они взаимодействуют друг с другом – особенно при возникновении малейшего конфликта интересов. Они заботятся только о себе и собственном выживании. Даже не тратьте энергию на жалость к их тяжелому положению. Любые трудности, которые они переносят, есть заслуженный и закономерный итог их поведения.

– Но, сэр, беременная женщина…

Капитан пресекает тираду, поднимая руку.

– Не всякая жизнь священна, офицер. Послужите с мое на этом спутнике, при этом вот объекте – усвоите данную истину крепко-накрепко.

– Я не верю, что вы правы в своем предположении.

Капитан пожимает плечами.

– Посмотрим. Теперь, если вам больше нечего мне сообщить, я вынужден попросить вас вернуться на свой пост.

* * *

Ночью все становится еще хуже. После захода солнца и распределения пайков в лагере воцаряется сущая анархия. Вспыхивают кровавые драки из-за объедков. Драгоценности крадут и прячут сохранности ради в анальных полостях. Толпы мужчин, воодушевленных темнотой небес, равнодушных к гудящим галогенным лампам, оттаскивают плачущих женщин в тень. Дети умоляют своих матерей забрать их домой.

Сочувствующий охранник ничего этого не видит и не слышит. Он видит только женщину с раздутым животом, воющую от боли, отказывающуюся есть и пить, в то время как девушка-подросток пытается утешить ее. Супруг женщины бесстрастен и неподвижен.

Как только скудные порции еды будут съедены, некоторые мужчины начнут драться друг с другом за место внутри одной из нескольких металлических палаток. Женщины не лезут в эти разборки – им страшно. Несколько месяцев назад люди выстраивались в очередь перед душевыми кабинами – за право постоять несколько минут под струями холодной воды, – но сокращение бюджета давно привело к тому, что эти сооружения перестали функционировать. Все уборные страшно смердят, полы в них липкие от засохшей мочи и дерьма, о туалетной бумаге нет и речи. С момента прибытия никто не видел зубной щетки. Земля усеяна гниющими, выпавшими зубами.

Через несколько часов после наступления темноты гомон начинает переходить в слабый, приглушенный гул. Мюриэл сидит, положив голову Хэдли себе на колени. Она оглядывает лагерь, рассматривая обветренные и усталые лица. Несколько мужчин все еще бродят вокруг, и их глаза полны невыразимых вещей, когда они высматривают невольных жертв, но худшие из них уже уснули. Мюриэл бросает взгляд на охранников по другую сторону забора и говорит, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Это их вина. Они поставили нас в эти ужасные условия и заставили жить как животные. Люди не могут долго жить так – они реально начинают превращаться в животных.

Старик, сидящий по другую сторону круга, слышит ее слова – и кряхтит.

– Это мало что говорит о нас, не так ли? – молвит он. – Как о биологическом виде, вот что я имею в виду. В подобные плохие времена люди должны объединять усилия. У нас – общие интересы, общие ценности, мне так говорили в детстве. Но смотри-ка… народ просто мечется в ярости и ужасе, кто-то кого-то убивает, кто-то кого-то насилует… стыд, да и только. – Старик качает головой. – Никакой солидарности. Что же это о нас говорит? Какой тут вывод?

– Мы… мы этого не заслуживаем, – только и произносит Мюриэл.

– Не уверен, что с этим всецело согласен, –