Три момента взрыва - Чайна Мьевилль

На вид ему было уже лет под восемьдесят, он был низкорослый, худой, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Седые кудри вскипали под грязными полями шляпы. Микрофон, в который он бормотал, в его костлявых руках выглядел громадным. Его мало кто слушал.

А мы сидели за ним и глазели на пыльные барханы на полях его шляпы.

Это была инаугурационная конференция для тех, кого мы считали мейнстрим-оппозицией, только что отколовшейся от более крупной организации, нашей, с позволения сказать, матёры, откуда мы – то есть «Левая фракция», известная также под рядом других громких имен, которые мы себе присвоили, – вырвались несколькими месяцами раньше. Отношения между первой и второй волнами добровольных изгнанников были не безмятежны, что, конечно же, не могло не радовать тех, кто еще недавно обучал нас партийной дисциплине, но, как бы мы ни старались избежать раскола и сколько бы ни сетовали потом, случившееся было неизбежно.

Надо признать, что и внутри каждой отдельно взятой волны дела шли тоже не блестяще. Это было как раз после того, как мы с тобой и еще пара друзей вышли из группы, нашими же усилиями и созданной. И вышли, разумеется, не без скандала.

Мы были раздавлены, буквально уничтожены. Мы встретились, пока еще были по одну сторону баррикад в той жуткой схватке с бывшими товарищами, когда наша группа уже начала поливать нас грязью в публикациях с одной стороны, а те, у кого мы переняли свои политические взгляды, на основе которых теперь им же и противостояли – вот и говори после этого, что эдипова комплекса не бывает, – ели нас поедом с другой. Было такое чувство, будто на всем свете не осталось никого, кто не хотел бы влезть в эту драку и участвовать в ней за нас или против нас, преследуя при этом какие-то свои цели.

Иные заседания этой конференции полностью вышибали из нас дух, как мы и боялись. Другие, наоборот, добавляли бодрости. У меня даже получилось воспользоваться моментом и возобновить кое-какие старые связи, оборванные еще со времен раскола. Мы снова встретили тех, кого были рады видеть, с кем хорошо было бы навести мосты. Те, кто помоложе и понаивнее, даже пытались заполучить нас в свои ряды, что, конечно, было очень мило с их стороны, хотя и не совсем убедительно.

На нас не произвел никакого впечатления и нисколько не удивил слух о том, что кое-кто из устроителей конференции собрался посетить ежегодную политическую тусовку на матёре.

– Можно подумать, эта их идиотская «корректность», из которой они сделали себе форменный фетиш, когда-то к чему-то приводила, – сказала ты. – Тупицы – не могут ни разозлиться вовремя, ни послать. Пусть идут, тем склеротикам это как раз на руку.

Но даже если бы наших недавних товарищей не за что было упрекнуть с точки зрения этики – а ведь, учитывая недавние события, это было совершенно не так, – то с точки зрения стратегии это все равно был чистый провал. И нам, кучке отщепенцев, чтобы сохранить свое право на существование в политике, нужно было как-то отличиться.

Честно говоря, я вполне ожидал увидеть кое-кого из самых хитромудрых лоялистов с матёры и на этой конференции, но заметил лишь одного, продающего с лотка книжки. Он как раз говорил что-то высокоумное человеку в пыльной шляпе, пока я просматривал новости по телефону.

Сообщали, что повсюду появляются какие-то провалы. Я видел изображения коллапсов на дорогах, где тысячи и тысячи авто стояли в многокилометровых пробках, пытаясь объехать то место, где дорога вдруг ушла в пустоту. Зияния открывались в цементных путепроводах мегаполисов по всему миру.

Ты ведь тоже помнишь. Дело было как раз во время ланча, когда ты, я, а с нами еще А. и С. вышли из здания, чтобы ты могла покурить, сидя на травке газона. Я пустился в воспоминания о тех временах, когда только вступил в партию и ходил заводить знакомства с другими активистами прямо у них дома, даже пытался «дискутировать» с ними – после известных событий никто из нас уже не мог произносить это слово, не показывая пальцами в воздухе кавычки, – где-нибудь на пороге или на крылечке. Ты стала дразнить меня, говоря, что не можешь поверить в такую мою активность.

Мы как раз вполне дружелюбно обсуждали достоинства и недостатки кое-кого из новых лидеров групп, когда А. вдруг пихнул меня в бок, и глаза у него стали прямо квадратные. Посмотрев туда же, куда и он, я увидел, что по дорожке между газонами шествует, опрометчиво облачившись в кожаный пиджак, дородный мужчина средних лет, так глубоко погруженный в свои мысли, что никого вокруг не замечает.

Это был тот, кого мы называли Историком, – интеллектуал высочайшей пробы, на которого мы в своей прежней политической ипостаси нарадоваться не могли. Он возглавлял партию столько, сколько мы себя помнили, и даже, как выражается А., недавний раскардаш не сдвинул его с места.

Кое-кто из бунтарей пустился по его поводу в скучные рассуждения вроде: «На самом деле он зол, как черт, ему вовсе не нравится то, что случилось, он хочет все изменить». Если так, то это еще вопрос – к добру или к худу, Историк считался среди нас самым ловким и беспощадным полемистом. Человек с таким острым языком и широкой эрудицией, как он, должен, казалось бы, стыдиться той недостойной критики, с которой он обрушился на внутреннюю оппозицию – и в упадочничестве их обвинял, и в деградации, – субъективная чушь, не имеющая никакого отношения к делу, но он, похоже, не знает, что такое стыд. Хотя, возможно, я ошибаюсь, и он каждую ночь долго плачет, уткнувшись в подушку, прежде чем заснуть.

Короче, мы были так потрясены, увидев его там, что у нас даже сердца заколотились как бешеные от хлынувшего в кровь адреналина. Лично я в последний раз встречался с ним как раз по поводу наших баталий об отделении и даже удостоился чести получить от него индивидуальную словесную взбучку.

– Святое дерьмище, – прошептал А. – Это надо же, идет себе как ни в чем не бывало, во наглость-то…

Признаюсь, при виде его я тоже испытал род восхищения, смешанного с ужасом, – прийти сюда незваным, нежданным, просто так сесть и слушать, как все перешептываются у тебя за спиной, ловить на себе косые взгляды, рисковать тем, что организаторы могут попросить тебя выйти – хотя я знал, что ничего такого они не сделают, – это надо иметь смелость.

В общем, мы сидели и глазели на него. А он на нас даже не взглянул. Свернув с тропы, он направился к флигелю, где ему открыла дверь высокая, бледная женщина, которую я сразу узнал, – злоязычная наемная писака, из тех, кто не стесняется для достижения своей цели пускать в ход самые банальные средства.

На пороге Историк замешкался. В воздухе что-то просвистело – это стая голубей пролетела над самой землей и опустилась на газон. Историк смотрел через стеклянную переднюю стенку зала в фойе, туда, где отчаялся вызвать человека в шляпе на разговор лоялист, торгующий книгами. Историк вошел внутрь. Старик в шляпе тоже повернул голову. Должно быть, его отвлекли птицы.

– Они здесь по другому поводу, – сказал кто-то из организаторов. Я подошел к двери на цыпочках, ступая с преувеличенной осторожностью, как жокей, и потянул на себя отксерокопированную бумажку, на которой значилось: ЛЕВЫЕ ТЕНДЕНЦИИ – ВСТРЕЧА ПО ГРЕЦИИ: КОМНАТА 2Е.