Порча - Максим Кабир

Справа стелилось разливанное снежное поле. Слева топорщились балки и перекрытия, пожарище. Подумалось, что соседский дом самовозгорелся от тоски.

Марина неуютно поежилась в пальто.

Даже солнечный свет здесь был тусклее и унылее. Какой-то весельчак водрузил на перекрестке шест, крестовину, напялил дырявый тулуп и насадил сдувшийся футбольный мяч сверху. Получилось огородное пугало, инспектирующее пустырь. Ветер заставлял крест проворачиваться, пугало приплясывало, как человек на морозе, вот-вот повернется к Марине анфас, «лицом»… Но в последний момент оно застывало и крутилось против часовой стрелки, сохраняя анонимность.

Марина ненавидела пугала, чучела, с некоторых пор и восковые фигуры. Легко было вообразить, что тени в закопченных руинах – статуи из воска. Распутин, дурная копия Аль Пачино, трехглазый хирург.

Она могла греться под одеялом и переписываться с подругами, но Костров перехватил в коридоре:

– Марина Фаликовна, нужна ваша помощь. Ваня Курлович неделю в школе не появляется. Дедушка его в отпуске, уехал. Сходите, проверьте.

– Но это же Аполлоновой класс, – слабо возразила Марина.

– Знаю, знаю! – охал Костров. Права Люба, какой-то он странный стал, заторможенный, дикий. И пахло от него потом вперемешку с пряностями. – Александра Михайловна отпросилась, сын заболел. Обратиться не к кому больше. Сходите, полчаса дела…

«Полчаса дела», – пробурчала Марина, враждебно глядя на пугало.

Двор завалило снегом. Судя по сугробам, ни сегодня, ни вчера никто не входил и не выходил из дома. Но в боковом окне горел свет. Ваня Курлович – внук слесаря Игнатьича, робкий затюканный мальчик, болезненный, хилый.

Надо проверить, конечно.

Марина отворила калитку, но не торопилась идти. Слишком свеж был в памяти образ павианов, оккупировавших парты. Их клыки, их насмешливый оскал. Да он и в шестьдесят будет свежим, этот гадкий, воняющий мочой и шерстью образ. Галлюцинация? Скорее иллюзия, – решила Марина, кое-как закончив урок. Заточённая в недрах школы нечисть как бы шептала ей: за твоим прапрадедом водится должок. Я не забыла…

Чем больше вчитывалась она в записи Стопфольда, тем чаще ловила себя на мысли, что все это реально: джинны, мертвые жены…

Георгий Генрихович понял бы ее. Он видел шакалов в лесу. Она – обезьян, вытеснивших детей.

«Туфта», – взывал глуше и глуше голос разума.

Хотелось рассказать кому-нибудь, но кто воспримет всерьез этот бред? Люба? Ольга Викторовна? В лучшем случае посоветуют высыпаться, отдыхать…

Марине снился ад. Концлагерь, охраняемый павианами в черной униформе. Бараки, вши, трубы крематория. И где-то на обочине он, фигура коменданта, существа с множеством личин.

Утром она забивала в поисковик «Десять заповедей». Высеченные на скрижалях, принесенные Моисеем с горы Синай народу Израиля – частично и ее народу.

Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства, да не будет у тебя других богов перед лицом Моим.

Нарушала ли Марина первую заповедь? Она не молилась языческим, египетским божкам, Ра и Анубисам, если речь об этом, но и Богу Моисея не молилась особо. Смеялась над богохульными шутками комиков, раздражая бабушку, декламировала Маяковского: