Заповедник - Патрик Лестевка

Ответ стоял в десяти футах от него. Его губы, щеки и внутренняя часть его рта были окутаны чернотой. Только он больше не был Ответом. Его глаза, ранее голубые, теперь были полностью красными. С другой стороны, он был Ответом: физически он не изменился, и его глаза, хотя и другого оттенка, по-прежнему излучали ту же леденящую смерть.

- Tы не поверишь, сержант, - сказал он, слегка задыхаясь. - Tы не поверишь...

Он больше ничего не сказал.

Потому что именно тогда Одди вытащил "Уэбли"...

...БЛЯДЬ!...

...звук взводимого курка, словно переворачивается какая-то огромная космическая шестеренка...

...БЛЯДСКИЙ УБЛЮДОК!...

...и выстрелил ему прямо в лицо.

Голова Ответа откинулась назад в брызгах черного и красного. Его руки взлетели вверх, как у легкомысленного наездника, ожидающего падения с американских горок. Его спина согнулась под нелепым углом, а руки закрутились для равновесия: он был похож на человека, сидящего на высотном уступе, застигнутого врасплох внезапным порывом ветра. Затем он упал назад и приземлился вместе с облачком снега.

* * *

Одди так и не удалось увидеть результат своей меткой стрельбы. Казалось, что треск его пистолета возвестил о начале отчаянной гонки, когда существа, которые ждали в засаде, ворвались на поляну и безрассудно устремились к нему. Он хорошо разглядел вожака стаи, призрака, пришедшего прямо из горячечного сна сумасшедшего: ноги гигантского краба и вытянутая шея жирафа, заканчивающаяся приплюснутой головой португальского военного корабля, выпученные зеленые глаза на стеблях насекомых и рот, полный не зубов, а костей, заостренные костяные суставы стучат, как скелет каллиопы.

Одди повернулся и побежал быстрее, чем когда-либо прежде. Его ноги скользили по снегу так быстро, что он не был уверен, оставляют ли его ботинки вмятины на снегу. Страх и усталость боролись друг с другом; в данный момент страх побеждал.

Он добрался до подножия вершины холма. Что-то прожужжало мимо его черепа. Раздался влажный рвущийся звук, и Одди поднял руку к пню, где раньше было его ухо. Он уперся ногами в склон холма, не чувствуя земли под собой, и начал подниматься. Под ним собрались шумы, щелчки, бульканье и всхлипы голодных младенцев.

Он зацепился ногой за открытый корень, и что-то лопнуло под его ахилловым сухожилием, и на мгновение ничего не было, а затем боль пронзила его ногу, через живот, через шею. Казалось, что ему оторвало верхнюю часть головы, и он выблевал в снег душераздирающий поток, но он не замедлился, не дал боли взять верх. Он думал о Стрелке, Трипвайре, Прицеле и Слэше, и о том, как он должен был добраться до этой чертовой вертушки; он не мог спасти их, но если бы он мог спасти себя, то, возможно, каким-то образом он спас бы их всех. Концепция не имела смысла, но это было все, что у него было, и он вцепился в нее, как утопающий в спасательный круг.

Раздался щелкающий звук, похожий на хлыст, и внезапная боль пронзила его руку. Одди уставился на свою левую руку, чтобы увидеть, что теперь, в дополнение к оборванным сухожилиям, его безымянный палец и мизинец исчезли. Ну, по крайней мере, я все еще могу сделать знак мира, - подумал он безумно. Он оглянулся через плечо на существо, которое это сделало: маленькое, размером с обезьяну, кожа с его головы была содрана крошечными лентами, которые танцевали и кружились вокруг его ободранного лица, как ленты, привязанные к колеблющемуся вентилятору. Его конечности были тонкими, как нити, фиолетовыми усиками анемона, тысячи и тысячи, хлестающими, чтобы лизнуть его нижние конечности.

Он неловко развернулся и выстрелил. По глупой удаче или по милости провидения пуля попала в центр существа и отправила его кувырком назад, бесполезно облизывая нити, где его растоптала наступающая орда. Периферийное зрение Одди представляло собой размытое пятно странных движений и полосатых форм, вещей, не поддающихся описанию, вещей, почти не поддающихся пониманию, вещей, против самого существования которых его напряженно-растянутый разум яростно восставал. Боль расцвела в его черепе, огромный раскрывшийся цветок, заставив его глаза слезиться. Он бежал на бесчувственных ногах, ноги качались, руки работали поршнями, ослепляя кровью глаза. Вертолет был в десяти футах от него. Опущенный трап зиял, как открытый рот.

Время, которое потребовалось ему, чтобы преодолеть оставшиеся десять футов, было чуть меньше трех секунд. Однако эти скудные мгновения развернулись в целую жизнь в его голове. Несвязанные между собой образы непроизвольно возникали в его сознании: мать, нарезающая лук над раковиной, солнце, пробивающееся сквозь открытое окно, касалось черноты ее волос; пачка сигарет, марки его отца, полуоткрытая на складном подносе для телевизора, капли крови на целлофановой обертке; хорошенькая девушка в городском автобусе, которая коснулась его колена, и он коснулся ее, и что-то произошло между ними, но теперь все, что он мог вспомнить, это узкий контур бретельки ее бюстгальтера под блузкой и запах ее тела, похожий на свежесорванную мяту; черновик письма, который он держал в своих двадцатилетних руках, его чистые, без подкладок и каким-то образом невинные руки, сгибы письма, ровные, как на станке, и слова, четко различимые на ярко-белой странице; темная траншея в самом сердце джунглей, вонь от испуганных молодых тел и трассирующие выстрелы, щелкающие над головой; лицо Дэйда, широко раскрытое взрывом, и его безвольное тело, катящееся по шоссе. И он лениво, но искренне размышлял, что делает его мать прямо сейчас, в этот самый момент, с кем она разговаривает или какие мысли могут занимать ее разум, пока ее сын борется за свою жизнь в месте, столь чуждом и далеком, как темная сторона Луны...

Трап издал глухой металлический звук, когда его ботинки коснулись его. Одди подумал, что это, возможно, самый чудесный звук, который он когда-либо слышал. Он влетел по трапу, потерял равновесие и рухнул вперед в кабину. Серо-стальная боль взорвалась, как шрапнель, в его ноге, ухе и черепе; полоски стреляющего света закружились перед его глазами, словно скопления крошечных горящих воробьев.

- Полетели! - закричал он. - Убираемся нахрен отсюда!"

Пилот, который из-за какого-то героического подвига невнимательности не заметил ни суетливого подъема Одди, ни чудовищной гирлянды, сопровождавшей его, повернулся, чтобы осмотреть кабину. Человек, которого он увидел, - черный, грязный, с дикими глазами, с кровью, хлещущей из его руки и головы, и тысячью более мелких ран, - ничем не походил на человека, которого он высадил семьдесят два часа назад.

- Где остальные?

- Кончились!