Колодец желаний - Эдвард Фредерик Бенсон

он ворвался сюда, огней было больше. Еще он увидел группу монахов в бурых рясах, братию нищенствующего ордена; они бесшумно двигались, гася свечи. Впрочем, здесь, у алтаря, где Крессвелл стоял коленопреклоненный, свечей горело еще достаточно. К нему приблизилась фигура в рясе – и остановилась, как бы дожидаясь, пока он закончит молитвы. Крессвелл уже совершенно успокоился, паники не осталось и следа. Он встал с колен и обратился к монаху:

– Отец мой, я сейчас видел нечто ужасное. Там, на улице; наверное, оно пришло прямо из ада.

Фигура в рясе чуть повернулась к Крессвеллу; капюшон скрывал лицо, голос звучал приглушенно.

– Неужели, сын мой? Поведай, что так напугало тебя?

Ужас, вроде отступивший, решил дать обратный ход – так показалось Крессвеллу.

– Я возвращался домой, и вдруг мимо меня прошел некто. Я велел ему остановиться с тем, чтобы поглядеть на него. Он был закутан в покрывало; он его отбросил. Боже мой, что за лицо мне явилось!

Монах, ни слова не говоря, поднял руки, взялся за края своего капюшона – и вдруг мгновенным движением рванул его назад и выдохнул:

– Уж не это ли, сын мой, лицо ты узрел?

Кровать у окошка

Моему другу Лайонелу Бейли ясен смысл Эйнштейновых трудов; Лайонел Бейли читает их с восторгом и напряженным вниманием, какое люди более ординарные вкладывают в чтение детективных историй. По словам моего друга, сии труды написаны столь захватывающе, что от них просто не оторваться; и впрямь, он нередко опаздывает к ужину. Рассуждения Лайонела Бейли о времени и пространстве порой ставят меня в тупик – возможно, тут дело в особом складе ума, ибо мой друг не принимает привычного представления об этих категориях. Нынче вечером, когда мы с ним сидели у камина и слушали, как беснуется за окнами мартовский шторм, наблюдали, как целые полотнища дождевой воды хлещут по стеклам, я обнаружил, что мне весьма затруднительно следить за мыслью Лайонела Бейли. Впрочем, хоть он и думает в терминах, темных для человека средних умственных способностей, он всегда готов (правда, это будет стоить ему усилий) спуститься с высот, по коим привычно бродит, и объяснить непонятное. И объяснения его всегда столь прозрачны, что человек средних способностей (я сейчас говорю о себе) получит общее представление о продвигаемой Лайонелом Бейли идее. Вот как раз сейчас он обронил крайне загадочную фразу об истинном характере времени – об его параметрах и об ощутимой ошибочности нашего о нем представления; однако, правильно истолковав изданный мною при этих словах стон, по доброте сердца поспешил мне на помощь.

– Видишь ли, мы привыкли воспринимать время как самую незначительную условность. Мы говорим о будущем и о прошлом, как если бы они были противоположными полюсами – а между тем они едины. То, что мы считали будущим секунду или столетие назад, прямо сейчас является прошлым. Будущее – всегда в процессе превращения в прошлое. Они с прошлым – близнецы, как я уже сказал; только рассматриваем мы их с разных точек зрения.

– Вовсе они не близнецы, – неосторожно возразил я. – Будущее может стать прошлым, но прошлое никогда не станет будущим.

Лайонел вздохнул.

– В высшей степени неудачное замечание. Разве не ясно – будущее соткано из прошлого; будущее полностью зависит от прошлого; будущее состоит не из чего иного, как из прошлого.

Тут я понял, что он имеет в виду. Отрицать его слова не было смысла, и я попробовал зайти с другого боку.

– Очень это скользкая тема, – заговорил я. – Будущее становится прошлым, прошлое – будущим. К счастью, в этой неразберихе есть точка опоры – настоящее. Вот оно-то прочно и незыблемо, оно ни во что не превращается, верно?

Лайонел поерзал в кресле – так готовятся к объяснению, полному снисходительной терпеливости.

– Боже, боже! Да ведь эта твоя точка опоры много зыбче нестабильных прошлого и будущего! Ибо что есть настоящее? Ты не успеешь даже вымолвить «Вот это – настоящее», как оно сделается прошлым. Прошлое, по крайней мере, в известной степени реально существует; мы знаем, что из него вырастает будущее. О настоящем же нельзя даже сказать, что оно есть в природе, ведь в миг, когда ты заявишь подобное, оно переменится. Настоящее – самая неуловимая часть фантома, который мы зовем Временем. Оно – дверь; вот лучшая для него характеристика; дверь, в которую будущее входит, чтобы стать прошлым. Однако, даром что настоящее едва ли вообще существует, из него мы можем заглянуть в прошлое и в будущее.

Тут я почувствовал прилив храбрости – и возразил.

– Хвала небесам, нет, не можем. Это было бы чудовищно и жутко – глядеть в будущее. Довольно с нас и того, что мы помним прошлое.

Лайонел покачал головой.

– О нет, нам позволено заглянуть в будущее, ведь оно произрастает из прошлого. Если бы мы знали все о прошлом, мы знали бы все и о будущем. Каждое событие – не более чем новое звено в цепочке необратимых последствий. Возьми, к примеру, наши познания о Солнечной системе – они ничтожны. Мы уверены лишь в том, что завтра вновь взойдет солнце.

– А, вот к чему ты клонишь, – сказал я. – К материальному. К математическим выводам.

– Нет, гляди шире. С каждым из нас, я уверен, иногда случается вот что: мы откуда-то знаем, что через пару секунд наш собеседник выдаст некую конкретную фразу. И он действительно ее выдает. Где же тут материализм? Где математика? А ведь я лишь привел маленький примерчик обширного явления, называемого ясновидением.

– Улавливаю твою мысль, – кивнул я. – Но это, я думаю, разум шутки шутит. Это случаи аномальные.

– Нет и не может быть аномальных случаев, – отчеканил Лайонел. – Все подчинено определенным правилам. Мы хватаемся за словечко «аномальность», когда не знаем, какое сработало правило. И потом, есть же медиумы; они постоянно провидят будущее. В некотором смысле каждый из нас – медиум, ибо у каждого бывают предчувствия и озарения. – Лайонел помедлил с минуту и продолжал: – Объяснение существует, и совсем простое. Видишь ли, мы все пребываем в вечности, хотя на краткий период, называемый жизнью, находимся еще и во Времени. Но вечность – она за пределами Времени, ибо Время подобно густому туману, объявшему нас. Порой туман рассеивается, и тогда – почему я вынужден объяснять элементарные вещи? – тогда мы глядим на Время, как могли бы глядеть на участок острова, лежащего под нами; мы зрим будущее, прошлое и настоящее, зрим отчетливо; только они очень малы. И дозволен нам один взгляд, не более – затем прореха в тумане снова затягивается. Но в этих случаях мы видим будущее с той же ясностью, с какой видим прошлое. Нам предстают не только те, кого мы называем призраками – то есть шагнувшие за пределы тумана, сиречь