Дочь алхимика - Кай Майер

— Вам никто не помешает, — пообещал он.

Аура не верила ни единому его слову.

— А вы не рискуете? — спросила она, пока они спускались по железной лестнице.

Ступени вели на балюстраду, которая тянулась по обе стороны коридора. Здесь было примерно столько же одиночных камер, как и на первом этаже.

— Рискую? — Надзиратель весело покачал головой. — Это не я, а вы идете в камеру убийцы.

Аура презрительно сморщила нос.

— Это мой брат.

— Ваш брат убил полдюжины молоденьких девочек. Похитил и зарезал. Здесь таких как он не очень-то жалуют.

Они остановились перед дверью камеры, которая была помечена красным крестом величиной с ладонь. Аура напрасно старалась поймать незаметный взгляд через решетку. Внутри помещения царила темнота.

— Что означает крест? — спросила она. Надзиратель скривился.

— Желающие почаще видеть священника.

— Религиозные часы? — изумленно спросила она.

Надзиратель кивнул и подошел к решетке.

— Эй, приятель, к тебе посетитель! Стань к стене, если ты хочешь, чтобы я открыл.

В темноте камеры не было заметно никакого движения.

Надзиратель презрительно хмыкнул, затем повернул ключ в замке.

— Прошу вас, — сказал он, входите.

Она мгновение колебалась.

— Почему там внутри не горит свет?

— Ваш брат разбил лампу.

Во тьме что-то зашевелилось, в другом конце камеры у стены.

— Свет, это то, что носят в сердце, а не цепляют на потолок, — сказал кто-то. Слова может и прозвучали цинично, но произнесены они были спокойно, даже кротко.

Аура поймала себя на том, что она вздрогнула, когда узнала голос Кристофера. Этот испуг длился не дольше мгновения, и она не передумала, хотя тень сомнения все же закралась в ее сердце. Должны ведь быть и другие пути.

«Нет, — напомнила она себе, — это было твое собственное решение. Теперь главное — сделать все с максимальной пользой».

С высоко поднятой головой она прошла мимо надзирателя в темноту. На пороге она еще раз обернулась к нему.

— У вас случайно не найдется свечи для меня?

— В общем-то, да, — сказал он растягивая слова. — У заключенных есть возможность приобрести несколько штук раз в неделю, но продажа была вчера. Но, конечно, при определенных обстоятельствах, можно было бы сделать…

Она прервала его на полуслове, сунув ему в руку еще одну бумажку, и он тут же засуетился по пути к выходу.

— Свечу принесут немедленно, — пообещал он и закрыл за ней дверь на замок. По затихающему дребезжанию связки ключей Аура определила, что надзиратель удаляется.

Перед ней не было ничего, кроме темноты. В камере не было окон, а единственный источник света — решетку в двери — Аура закрыла своей спиной. Она заметила это и отошла на полшага в сторону; но свет все равно доходил лишь до средины помещения. Вторая половина находилась в полной темноте.

— Приятно видеть тебя, — сухо заметила она.

Шорох одежды.

— После семи лет могу предположить, что ты не очень горела желанием повидаться.

— На то были свои причины, — уклончиво ответила она.

— А, — протянул он, — конечно же, серьезные причины. Ты же с самого начала невзлюбила меня, не так ли? Ты всегда не доверяла мне.

— И не ошиблась, как мы оба знаем.

Кристофер сухо закашлял в темноте.

— Это уже в далеком прошлом.

«Ну, где же свеча, — нетерпеливо подумала она. — Она хотела, наконец-то, взглянуть ему в лицо».

— Я не могла прийти раньше, — твердо сказала она.

Она ничего не была ему должна, и, уж конечно, никаких извинений.

Кристофер тихо засмеялся.

— Если ты пришла, чтобы тайно передать мне напильник, то вынужден буду тебя разочаровать. Как видишь, здесь это совершенно ни к чему.

Его горечь была справедливой, но Аура все же не испытывала ни малейшего сочувствия. Он заслужил каждый день в этой дыре, каждый проклятый день. Он не имел никакого отношения к убийствам девочек, Аура прекрасно это знала, но то, что он сделал с её матерью само по себе было уже достаточным преступлением, а об убийстве Фридриха и говорить не приходится. Словно прочтя её мысли Кристофер спросил:

— Как чувствует себя мать?

— Неважно. За все эти годы она почти не покидала свою комнату. В последний раз это было на переломе веков.

— Четыре года назад, — задумчиво прошептал он. — Мне очень жаль, Аура. Ты можешь мне не верить, но мне искренне жаль.

— Тебе что, священник прочел проповедь о злодеянии и возмездии? — холодно спросила она.

— Священник… — повторил он и вздохнул. — Он иногда говорит о таких вещах, да. Но Бог не дает нам узнать наши злодеяния, а только прощает их нам.

— И твои он тебе простил, не правда ли? Так легче всего думать.

— Если ты пришла только, чтобы поучать меня, то, наверное, будет лучше, если ты сейчас уйдешь.

«Нет, — подумала она, — я пришла, чтобы убить тебя. А, может, ты даже знаешь об этом».

Но вместо этого она сказала:

— Мы по сей день не слышали ничего о Сильветте.

Последовавшее за этими словами молчание, казалось, продлилось минуты, и Аура уже собиралась прервать его, когда снаружи раздались шаги надзирателя. Он просунул одну свечу через решетку и коробок спичек.

— Спички все посчитаны, — сказал он. — Все принесете с собой обратно, даже обгоревшие. — После последнего любопытного взгляда через решетку он удалился. Звон ключей становился тише.

Аура зажгла свечу, сделала два шага вперед и укрепила её воском в середине камеры на полу.

Когда она оторвала взгляд от пламени и её глаза привыкли к полумраку, то заметила нары у задней стены. На них сидел человек, по-турецки убрав под себя ноги.

В дрожащем желтом пламени свечи он усмехнулся ей. Он очень исхудал, был не просто стройным или худым, а явно отощал. Его глаза глубоко запали, словно началась обратная эволюция, решившая перепрыгнуть через тысячи поколений. Вместо щек зияли темные провалы, покрытые неухоженной щетиной. Когда он говорил, из-за бескровных губ обнажались плохие зубы. Кристофер был одет в серую тюремную робу, которая, даже когда он сидел, была велика для него. Его голова была обрита наголо, а руки были тонкими и костлявыми.

— Боже праведный, — прошептала Аура и в первый раз ощутила жалость, почти страх, словно после всех этих лет ей навстречу из могилы вышел мертвец.

— Мужчины, которые разрезают на куски молоденьких девушек, наслаждаются в тюрьме особыми привилегиями, — спокойно сказал он.