INFERNAL - Алексей Вилков

Отсыпался я долго, пока не проголодался. Набил живот последним содержимым холодильника и повалился на боковую. Никаких снов не видел. События прошедшего дня сами по себе походили на сны. Есть выражение: сны наяву – это про меня. Несколько раз принял душ: два или три, до и после. Испорченную одежду, как и положено, выбросил в ведро. Ещё несколько вылазок, и пора заправлять гардероб.

Одному было плохо, дико и неестественно. Хотелось выговориться кому угодно, лишь бы не держать в себе пережитое. В телефоне пусто, как в холодильнике, и почти как в гардеробе. Скоро пусто станет и в жизни.

Поднялся и достал в баре непочатый коньяк, вылакав полбутылки через горлышко.

Облегчения не испытал, только жгло внутри, как вчера, в остальном без изменений. Допил до дна, забросив тару под диван. Незаметно полегчало. Заметил, что понадобилось больше пойла, или этот коньяк долго действовал. Ни одно объяснение не успокаивало. Подтянулся к компьютеру и отвернулся – тошно. Обманчивое облегчение улетучилось с первым походом в туалет, где я долго сидел на толчке, а потом блевал на полу, опираясь руками о крышку – армянское пойло вылетело наружу. Коньяк не усвоился. Мерзкий коньяк.

Как зомби, снова пялился на послание, проверяя, всё ли я сделал так, как хотела виновница моих злоключений. Понял, что всё провернул правильно. То ли от неукротимой рвоты, что опорожнила желудок и очистила меня изнутри, то ли от прочитанного в сотый раз текста, но всерьёз полегчало. Рассудок просиял, а мысли протрезвели.

Выполнил я всё, и Лизе ничего не должен. Как минимум до новых посланий.

Повалялся на диване, грызя валик – никаких снов и никаких голосов. Неужели Лиза всерьёз решила оставить меня в покое? Но моё расследование на окончено. Я осуществил её поручение, но так ничего и не узнал о причинах её ухода. Ничего не приходило на ум. Кто-нибудь должен помочь. Тот, кто ведает больше, но выудить информацию силой не было ни сил, ни желания – довольно насилия.

От пережитого ужаса я охладел к насилию навсегда, и сам оказался смиренным, безобидным созданием, чья ярость и ненависть выплеснулась вместе с рвотой. Пардон! Но если быть честным – её тогда уже не осталось. После пережитой ночи на кладбище всё сдуло, и вдогонку не тянуло.

То ли бабушкины свечки действовали, догорая последними каплями воска, то ли на очередные буйственные стремления банально не было сил, но меня не дёргало на поиски, и даже никого не хотелось ударить. Взял ли я бабушку количеством подаяния, или одной свечки достаточно, если она поставлена искренне и с правильной молитвой – мне неведомо, но она постаралась, за что я ей благодарен. Даже в делах поднебесных приходится платить, а бабушке я заплатил, на что она купит не одну сотню свечек или несколько килограмм семечек, хлеба и масляные иконы – так было бы правильней. В сотне свечей необходимости нет. Церковь и так заставлена ими, как Лужники фанатами на финал лиги чемпионов.

С чем я сравниваю? Не всё во мне ещё чисто.

Будь что будет. И появилось то, что появилось.

Ко мне заглянула Адель…

Без предупреждающего звонка, без приглашения, без лоска и спеси. Без видимой причины. Она заглянула без группы захвата с собаками и без наручников, без ножа за пазухой и без киллера за углом, даже без банды злых гопников, готовых разломать меня на части.

Адель пришла одна. Я впустил её, как бродячую кошку, не посмотрев в её сторону, и поплёлся в гостиную. Она долго стояла в прихожей, не решаясь войти, посему я вернулся за ней. Откуда такая нерешительность? Явно не от меня.

Лицо поэтессы заживало от моих тумаков. Корочки на губах становились меньше, и никаких синяков я не обнаружил. Всё замазано весьма чистенько, как в гримёрной «Мосфильма».

Я усадил её в кресло.

– Извини, коньяк кончился. Тебе не досталось.

– Я не пью коньяк, – ответила Адель смиренным голосом.

Ни обиды, ни злости, ни признательности, ни радости – ничего. Одно пустое смирение. Она не похожа сама на себя, как и я.

– Скучно?

– Очень.

– И мне, – плюхнулся я на диван и полез за пустой бутылкой. – Смотри, я вылакал целый пузырь. Круто? Осталось пройтись по карнизу на спор и не упасть. Даю руку на отсечение, пари будет за мной. Гусар Долохов был ещё круче. Он пил ром, стоя на карнизе. И выиграл, и с тех пор с ним боялись спорить, но я не пил ром. И я не Долохов. Я Ластов.

– Ты пьян, – сделала открытие Адель. – Я вчера пила испанское вино. Много выпила. Сегодня не тянет. Перебрала.

– Правильно. Вот и я не буду. И ни фига я не пьян. Проблевался в толчке, не веришь? Я не успел смыть.

– Фу! Какая гадость, – сморщилась Адель.

Я поразил её поэтическое воображение. И раньше я любил поражать людей, но сумасбродную поэтессу поразить не получалось, а недавно я чуть не убил её. Просто взял и чуть не убил. Как просто… Мимолётные дни…

– Зачем ты пришла?

– К тебе.

– Ну?

– Ты хочешь докопаться до правды. За этим я и пришла. Собирайся! Я отвезу тебя к одной увлекательной собеседнице.

– Снова розыгрыш? Ты знаешь, я уже вышел из возраста, когда клюют на тот же фокус после разоблачения. Дважды в одну реку не входят. Ты не представляешь, что я пережил в эти два дня, а что пережил раньше, и как буду переживать в будущем – ты вообще ничего не представляешь! Ты живёшь в нереальном пространстве и не видишь ничего дальше своих бездонных сборников.