Трясина - Борис Айроевич Саркисов

Он умолк, а Игнат успокоил себя мыслью, что сам он все равно не сможет воспрепятствовать ходу событий.

Когда за Игнатом закрылась дверь, Колымей тяжело поднялся с кресла, подошел к столу, отпил из чашки остывший кофе, съел бутерброд с ветчиной. Потом засеменил к открытому окну.

Далеко-далеко сквозь тучи пробилась Луна. Ее отражение заливало серебристым светом его безмятежные болотные владения. Удивительное светило, бесстрастно, из века в век, несет оно неизгладимые отпечатки прошлого. Пуна все видит, все знает, она мудрее, чем люди думают о ней. Тленные глаза человека устремляются на этот серебристый диск, мучительно пытаясь проникнуть в его суть.

Что шлет мне Луна в эту среду? Знает ли она, что я, Колымей-изгнанник, жду двойника своей плоти?

5

Теща Рэма вовсе не походила на человека, оплакивающего зятя. Она сидела у гроба, беседуя со смуглой женщиной своих лет, похожей на цыганку. Сожаления в ней не было, глаза смотрели безучастно к происходящему. Зато ее дочь Светлана была молчалива, задумчива, кивком головы встречала и провожала редких приходящих. У Жана, приехавшего сюда вместе с Вадимом, сложилось впечатление, что похороны устраивают ради приличия, отдавая дань традициям: мебель была вынесена, шторы опущены, зеркала завешаны черной тафтой, горели свечи. Поэтому они, следователи, тоже прилюдно постояли несколько минут у гроба в скорбном молчании.

Странная тень беспокойства скользнула по лицу Вадима. Трупов он повидал достаточно, чтобы сложилось мнение об их тлетворности — лица обескровленные, восковые, а тут… Ну, что-то необъяснимо магическое — совсем другой покойник: с румянцем на щеках, глаза не впалые, как обычно, а закрыты так, будто тот заснул на какое-то время. Ему даже почудилось, что веки у усопшего напряжены — так бывает во время долгого и тяжелого сновидения.

— Как живой, — озадаченно шепнул он Жану. — Такое впечатление, словно он сейчас поднимется из гроба.

Жан усмехнулся:

— Стой и жди его пробуждения, пока я буду заниматься делом.

Он подошел к теще, показал удостоверение, представился:

— Жан Игоревич Осипов, капитан следственного управления. Не уделите мне несколько минут? Сами понимаете, дело неотложное.

Ее брови изумленно поднялись. Она заглянула в удостоверение, изучила его.

— Чем могу вам служить?

— Меня интересует буквально все, что связано с гибелью вашего зятя — Неужели нельзя выбрать более подходящий момент?

— Нельзя… Так сказать, по горячим следам, — ответил Жан и почему-то вспомнил слова Маркина: — Мы, как положено, хлеб свой отрабатываем.

Она задумалась.

— Но только на пару минут, — наконец согласилась она. — Как вы говорите вас зовут?

— Жан Осипов, Жан Игоревич.

Женщина поднялась, поманила следователя в соседнюю комнату. Там она усадила его в кресло, сама села на диван.

— Аделаида Андреевна, — тихим голосом произнесла она. — Я вас внимательно слушаю, Жан Игоревич.

— Как это произошло?

— Случилось это позавчера. Позвонили из «неотложки», сообщили, что выезжали по вызову в ресторан «Заря» — это недалеко от нашего дома. Там застали его мертвым. Медэкспертиза показала, что смерть наступила от отравления цианистым калием. Словом, он отмучился, отмучились и мы.

— И вы?

— Скажу откровенно, — она глубоко вздохнула, — туда ему и дорога. Он извел нас со Светой… Правда, поначалу производил впечатление добропорядочного молодого человека. Такой вальяжный, учтивый… И я не противилась их женитьбе, даже подумала, что моей дочери повезло в жизни. К свадьбе он обзавелся квартирой, подарил Свете новенький «жигуленок», обучил ее вождению. О таком зяте только мечтать можно. А когда у них родился сын Сережа, он в нем души не чаял.

— Где работал ваш зять?

— В каком-то проектном институте, хотя ни Света, ни я понятия не имели в каком именно. Зарабатывает хорошо — и ладно. Ну, а год назад все началось…

— Что началось?

— Сперва повестки в милицию, потом сама милиция стала нас дергать. А он в это время где-то скрывался. Позванивал иногда, даже неожиданно появлялся. Выкручивался, мол, командировки его замучили. Ну, я же не дура, понимала, раз милиция им заинтересовалась, значит влип в какую-то историю, значит рыльце у него в пуху.

— А ваше предположение?

— Убеждена, — она перешла на шепот, — он занимался наркотиками. Светлана дважды находила в его в карманах пакетики — то ли с кокаином, то ли с героином. Сама я однажды видела их в ящике его письменного стола. Поэтому, думаю, и разыскивала его милиция. Света, конечно, места себе не находила, думала развестись. Тогда он прибегнул к угрозам, обещал выкрасть сына… Мы вынуждены были надежно спрятать Сережу — отправили его на дачу к моей приятельнице Эмме Парсеговне.

— Где эта дача?

— Это, сами понимаете, под строжайшим секретом.

— Мне это на всякий непредвиденный случай, — пояснил Жан. — Да и от кого теперь скрывать, если ваш зять уже никому угрожать не может.

— Логично, — согласилась Аделаида Андреевна. — Это в деревне Неча-иха, в десяти километрах отсюда. Дожидаться похорон я, между прочим, не намереваюсь, думаю завтра с утра отправиться к внуку.

Жан ограничился кивком. С минуту он Сидел молча, потом осведомился:

— Не утомил я вас расспросами?

— Знаете, напротив, — ее лицо озарила легкая улыбка. — Беседуя с вами, я даже расслабилась.

— Скажите, как мне повидаться с родителями Рэма?

— Матери он лишился давно. Когда ему шел семнадцатый год, она уехала от мужа навсегда. Рэм остался с отцом — Арсеном Давидовичем Багратовым. Это был аристократического плана человек — покладистый, внимательный, с хорошими манерами, — приятный собеседник. Но со странностями. Он преподавал философию в университете, заведовал там кафедрой. Его отношения с сыном были очень натянутыми, а позже Арсен Давидович проклял сына, отрекся от него, и их связи окончательно оборвались. Это я сейчас понимаю мотивы разрыва.

— Вот с ним мне и хотелось бы встретиться.

— Это невозможно, — нахмурив лоб, участливо отозвалась она. — После увольнения из университета Колымей, такую кличку придумали ему студенты, как отшельник ушел в себя, стал редко появляться на людях, но продолжал заниматься какими-то загадочными вещами.

— Любопытно.

— Я же говорила, что он был со странностями. Вбил себе в голову, что познал тайны мироздания с помощью астрологии, спиритизма и прочего колдовства. Словом, оккультист. Вот за эти вольности и уволили его из университета. Что только не плели вокруг него: мол, психопат, сумасброд, колдун. А ведь это был Милейший человек… Ну, а потом пришла весть, что он утонул в реке.

— Утонул?

Она встала, нашла на висячей полке газетную бумагу и подала Жану.

— Вот поглядите… Я как раз Арсена Давидовича сегодня вспоминала-Думала, как у такого