Мистер Икс - Питер Страуб

– Знаменитый Нэд Данстэн! – Пышные вьющиеся волосы Поузи были собраны на затылке, непослушные завитки норовили выбиться и упасть на лицо. Ей было года двадцать четыре или двадцать пять, и она принадлежала к тому типу женщин, которые красят губы даже под угрозой тюремного заключения. – Кобби весь день только о вас и говорит. – Поузи повернулась к Лори. – Я его покормлю через полчасика, хорошо?

Кобби отпустил мать и попытался утянуть меня за собой.

– Поможешь мне на кухне, когда уложим Кобби спать?

Поузи опустила глаза, наблюдая, как Кобби уцепился за мою руку и делает «перетягивание каната», и улыбнулась мне:

– Цена обожания. – Она присела перед мальчиком на корточки. – Позволь Нэду немного поговорить с твоей мамой, прежде чем будешь просить его слушать твою музыку.

– Мы с Нэдом можем послушать музыку вместе. – Лори склонилась над сыном. – Кобби, Нэду нравится тот же самый отрывок Монтеверди.

Кобби сделал шаг на место, только что освобожденное Поузи:

– Правда? – Глаза малыша были предельно серьезны.

– «Confitebor tibi», – сказал я. – Эмма Кёркби. Очень нравится.

Кобби раскрыл от удивления рот. С таким же успехом я мог бы сказать, что по соседству со мной проживают Санта-Клаус и Пасхальный Кролик. Он крутнулся на месте и бросился к одному из парящих островов.

Мы с Лори уселись на диван цвета овсянки, а Кобби принялся загружать диск в один из блоков солидной музыкальной «стойки» под большим выразительным автопортретом Фриды Калло. Я не в силах был оторвать от него глаз. Я поискал глазами другие картины, унаследованные Лори от отца, и над камином увидел чуть меньшего размера портрет кисти Тамары де Лемпика: светловолосая женщина за рулем спортивного автомобиля.

– Изумительные картины, – сказал я Лори. Кобби уже едва не разрывало от нетерпения.

– Извини, – улыбнулась ему Лори. – Мы готовы. – Кобби нажал на кнопку воспроизведения.

Волшебный голос Эммы Кёркби плыл из невидимых колонок, превращая тягучий, плавный ритм песни в чистое серебро молитвы. Кобби, скрестив ноги, уселся на ковер, поднял голову и замер – он будто пил музыку, не сводя при этом с меня глаз. Ритм замедлился, затем устремился вперед на «Sanctum et terrible nomen eius», и Кобби обхватил себя руками. Мы дослушали до «Gloria patri», где Эмма Кёркби воспаряет в серии пылких, не в такт, инвенций, которые каждый раз, когда я слушаю ее, напоминают мне вдохновленное джазовое соло. Кобби по-прежнему не отрывал от меня глаз. Когда фрагмент закончился, малыш заметил:

– А тебе и правда нравится.

– И тебе очень нравится, – откликнулся я.

Кобби поднялся с ковра:

– А теперь послушаем фортепьяно.

– А я пока покручусь на кухне, – сказала Лори и исчезла за углом Кобби поставил другой диск и нажимал кнопки, пока не добрался до последней части «Эстампов» Дебюсси – «Сады под дождем» в исполнении Золтана Кочиша.

Он закрыл глаза и откинул в голову, инстинктивно подражая поведению едва ли не каждого музыканта – даже я так делаю, когда музыка сильно увлекает меня. Я почти явственно видел, как гармонические аккорды заставляют трепетать его нервы. «Сады под дождем» заканчиваются коротким драматическим пассажем и звонко-высоким, вибрирующим «ми». Как только оно отзвучало, Кобби открыл глаза и сказал: «Вот она на нашем пианино!» – и, показав на белый детский рояль, выступающий углом от противоположной стены комнаты, бросился к нему, поднял крышку и ударил по клавише «ми» высокой октавы. Не знаю, что мне больше захотелось сделать в это мгновение – глупо захихикать от восхищения или зааплодировать, но, кажется, я сделал и то и другое.

– Правильно? – Он еще раз ударил по клавише и резко отнял палец, чтобы погасить звук.

– А ты помнишь громкую ноту перед ней?

Кобби резко крутанулся к клавиатуре и взял высокое «си»:

– Пять вниз и пять – вверх, вот смех-то!

«Си» было на пять полутонов ниже «ми», так что после всего предшествовавшего финалу развития гармонии «ми» казалось просто комичным разрешением. Неудивительно, что Кобби так ловко удавалось подражать голосам. У него был идеальный слух, или то, что называется идеальным слухом, в любом случае – возможность улавливать точные взаимосвязи между звуками.

– Как же ты узнал, где они?

Кобби подошел, положил локти мне на колени и заглянул в глаза, словно спрашивал себя самого, на самом ли деле я такой глупый или просто прикидываюсь.

– Потому, – проговорил мальчик, – что один звук очень-очень-очень красный. А второй, большой, очень-очень-очень синий.

– Так и есть, – согласился я.

– Очень-очень синий. А сейчас послушаем смешную песню Фрэнка Синатры?

– Самое время.

Он побежал к проигрывателю, вставил диск «Come Dance with Me», и комнату наполнили сухая барабанная дробь и «медные» пассажи Билли Мэя. Кобби упал на ковер и скрестил ноги, слушая великолепно выверенное вступление Синатры в «Something Gotta Give» с тем же запредельным вниманием, какое он отдавал Монтеверди и Дебюсси. Он подмигнул мне в начале перехода и улыбнулся, когда Синатра немного растянул ритм после инструментального брейка. Отчасти я слушал ушами Кобби, поэтому то, что я слышал, лучилось свободной, уверенной силой. Сердце у меня сжалось – меньше всего мне хотелось слушать «Something Gotta Give». Запись завершилась щегольской и цветистой нисходящей фразой и торжественно-ликующим предложением: «Давай покончим с этим», заставившими Кобби рассыпаться смехом.

Мальчонка снова впился в меня взглядом:

– Еще?

– Заряжай, – подыграл я ему.

Отчаянно веселый призыв «к оружию» барабанщика; страстные возгласы труб и тромбонов; ровное, как ковер, вступление саксофонной группы; точнехонько в эпицентре самого центра первой ноты первого такта первого припева старт несильного баритона и набор высоты. Вдоль моего позвоночника пополз страх, и руки покрылись мурашками.

Когда песня стихла, на пороге комнаты появилась Поузи:

– Как насчет того, чтобы разметать кучку просто обалденных спагетти, а?

Кобби кинулся к ней. Сворачивая к кухне, он обернулся на меня:

– Нэд! У нас на ужин просто обалденные спагетти!

– Спагетти на ужин у меня и у тебя, Фрэнк, – уточнила ему Поузи. – Как поешь – можешь зайти, попрощаться с Нэдом, он будет ужинать с мамой.

Держа в руках бокалы с вином, их обошла Лори:

– Кобби, идите с Поузи на кухню. Через минутку я подойду.

Кобби вложил ладошку в руку Поузи, и они скрылись за углом. Какое-то время, показавшееся абсурдно долгим, мы с Лори шли навстречу друг другу. Когда мы остановились лицом к лицу, она подалась вперед и поцеловала меня. Поцелуй продлился дольше, чем я предполагал.