Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца

Я убеждал себя, что это лишь иллюзии, насылаемые Темносветом, чтобы мучить меня, – и все равно не мог отвести взгляда.

– Если не нравится зрелище, юноша, то покурите, и все пройдет, – произнес голос у меня за спиной.

Я обернулся. Конечно, мой вечно недовольный отец был тут как тут, сидел за широким столом красного дерева с опиумной трубкой в руке.

– Изобретательными твои пытки не назовешь, – сказал я. – Ты правда думаешь, что так легко склонишь меня к опиуму?

– Я решительно не понимаю, чему вы так противитесь. Отказываете себе в наслаждении, и почему? Всего лишь потому, что источником наслаждения является некое вещество? Так ведь, юноша, любое наслаждение есть продукт веществ, просто одни в трубке, а другие производит серый комок, что вы зовете мозгом.

– Я устал от твоих игр, – сказал я.

Отец поднялся из-за стола, подошел ко мне и, подмигнув, с легким кивком протянул трубку.

– Покури. Ты достаточно настрадался. Покури, и все тревоги уйдут. Тебя нет и никогда не было. Покури, доктор, и отправляйся в небытие.

Я не смотрел ни на него, ни на трубку, разглядывая вместо этого мучения несчастных вокруг меня. Они истошно кричали и корчились, подвергаемые жутким истязаниям, но я готов был терпеть это кровавое зрелище, лишь бы не видеть проклятую трубку.

– Кошмар, правда? – спросил отец. – Ужасные видения. А можно и по-другому. Я не всегда жесток, я могу быть милосерден.

– Очень в этом сомневаюсь.

– Иди и убедись сам, доктор.

Он снова обогнул стол и подошел к двери. Повозившись со связкой ключей, открыл ее и распахнул передо мной.

– Иди и убедись, – повторил он.

Меня ожидали очередные иллюзии, однако выбора не было. Я слишком вымотался, чтобы бороться с ними. Осталось лишь найти способ пройти сквозь них.

Я шагнул в дверь. За ней меня ждал не коридор из черного обсидиана и не полная мучеников бойня. Исчезли и жар, и вонь, и шум. Это был оперный зал, просторный и роскошный, уютный и прохладный. К сцене вела красная ковровая дорожка, по обе стороны от которой расходились ряды лакированных кресел. Я медленно шел по ковру, а вокруг меня вспыхивали тысячи свечей.

Когда я поднялся на подмостки, навстречу мне из-за кулис вышла она в белом шелковом платье. Моя жена. Моя Эвелин.

Она была не такая, какой являлась в лазарете. Тогда она была скорее смутной тенью, обрывком сна, который рассеется, если посмотреть на него в упор. Теперь же она стояла передо мной, словно никогда не исчезала, такая же юная и прекрасная, как и в день нашего знакомства.

– Эви… – дрожащими губами выговорил я.

Подойдя ближе, я уловил аромат розовой воды, которой она всегда пользовалась. Этот аромат невидимой рукой обхватил меня за сердце и проволок, будто пьяного, к ней в объятья.

На мгновение мне показалось, что я сейчас пройду насквозь – она ведь бесплотная иллюзия, – но вот мои пальцы легли ей на плечо, ощутив теплоту, и мягкость, и плотность, и я не выдержал.

Я хотел бороться, хотел сопротивляться… Я сражался с освежеванными людьми. С болью, которой Темносвет подвергал мои тело и душу. С желанием вновь поддаться пагубной страсти.

– Нет, – только и смог произнести я, чувствуя, как моя воля рассыпается в прах. – Нет…

Я таял в ее руках, а мой разум парил в бескрайней пустоте. Эвелин была настоящей, совсем живой, и обнимала меня так же, как и тысячу раз до этого, когда еще была со мной, когда мы жили в Лондоне, когда перед нами расстилалось безграничное будущее. Я вновь ощутил себя как дома, почувствовал, как бьется рядом ее сердце, и бессильно обмяк.

– Наконец ты снова со мной, Эдвард, – сказала она, и ее голос обволакивал, будто мягкий бархат.

– Эви, я так устал. Как же я устал…

– Знаю, Эдвард. – Она легонько провела пальцами мне по затылку. – Знаю. Ты много сражался. Теперь можно остановиться. Можно прекратить бесконечную борьбу, которая тебя изматывает.

Ложь, опять ложь. Я понимал это, – но мне было плевать. Все было идеально: и гладкое платье, и шелковистые волосы, и мягкое прикосновение ее щеки, и осязаемое, теплое тело в моих объятьях.

Я знал, что ничего этого быть не может, однако не находил в себе сил сопротивляться. Хотелось, пускай ненадолго, притвориться, что все по-настоящему, испытать мгновение умиротворения посреди грязи, пота и крови.

Заиграла музыка. Я оглянулся и увидел в оркестровой яме Мэйлин и мальчишку лет одиннадцати-двенадцати со скрипками в руках.

– Это наш сын, – сказала Эвелин. – Каким красавцем вырос Джонатан, правда? И они так хорошо ладят с нашей дочкой.

Я в замешательстве помотал головой.

– Погоди, ты ведь не можешь знать Мэйлин. Да и Джонатан умер, едва родившись. Он просто не мог повзрослеть.

– Тсс, – мягко произнесла моя жена. – Здесь, Эдвард, мы создадим такой мир, какой захотим. Здесь нет уродливых цепей, удерживающих нас. Нет ограничений.

Никаких уродливых цепей. Никакой колеи, из которой не выбраться. Я слушал, как играют в дуэте мои сын и дочь, и позволил себе немного помечтать о том, какой могла бы быть моя идеальная жизнь. Своим дыханием Эвелин щекотала мне ухо – точно так же она делала, когда мы жили в нашей крохотной лондонской квартире.

– Давай потанцуем, Эдвард, – сказала она. – Ты ведь так любил со мной танцевать.

Она начала двигаться, и я невольно стал двигаться в такт с ней.

Я ощущал ее мягкую кожу, ее мягкое платье, ее мягкие волосы. Аромат розовой воды дурманил. Я буквально утонул в нем.

Прижиматься к ней было словно лечь в нагретую постель после тяжелого, полного испытаний дня. Отпустить же ее было все равно что вылезти из постели навстречу промозглому дождливому утру. Я понимал, что должен, понимал, что надо, но не находил сил променять тепло, покой и уют на негостеприимный каменный тоннель в безымянной горе.

Я безмерно, смертельно устал. Все тело будто покрывали свежие ссадины и синяки. Я мечтал лишь об одном – об отдыхе. Хоть на мгновение забыть о борьбе и о боли. Просто перевести дух. Просто ощутить, что в жизни есть место не только страданиям, мучениям и потерям.

В танце я не думал об ужасах, что меня окружали. Боль отступила, одиночество и обреченность исчезли, а вместе с ними и остальной мир. Мы словно парили над сценой, и все сливалось в идеальную гармонию: наши тела, переливы скрипок, даже аромат розовой воды.

Я