21,55,01 - Виктор Борзов

Но защита не работала на звуки, и до нас долетали проклятия:

«Дочь Ведьмы».

«Ее проклятие».

«Умри, закончи свои страдания».

«Иначе умрут другие. Все. Сотни. Тысячи невинных».

Ветер, как назло, доносил предложения целиком. Меж фраз проскакивало чириканье, скрип зубов, треск костра и журчание ручейка. Казалось, против Нади ополчилась сама природа. Сестра сжалась, будто от холода, и прикрыла глаза. Ее плечи задрожали.

— Эй! — прокричал я туда, откуда доносились звуки. — Идите прочь! Мы не давали разрешение находиться здесь!

«Прочь, — повторился эхом мой голос. — Прочь, слуга Ведьмы. Ее раб. Игрушка девчонки. Прочь!»

Я было шагнул к ограде, но меня остановился тонкий голосок Нади. Она прошептала едва слышно:

— Пойдем домой, Тео.

— Все хорошо, — подошел я к ней. Надя шелохнулась и попятилась. Мои слова звучали не слишком убедительно. Поэтому я продолжил: — Ты в безопасности. Они не… Короче, ты в безопасности. Они стоят за оградой и не думают соваться через нее.

— Они шепчут каждую ночь. Не знаю как, но я слышу через окна и стены. Ветер доносит проклятья. Я слышу их постоянно. Они говорят, что мои друзья отвернутся от меня, что у меня нет будущего, и что я должна смириться. Должна сдаться и покончить с… с маминым долгом.

Надя с трудом выдавливала из себя слова, все время боролась с желанием заплакать. Ее лицо морщилось, чтобы держать слезы. Но маска треснула. И по левой щеке прокатилась одинокая слезинка. Надя открыла глаза и подняла на меня теплый взгляд.

— Давай… давай повременим? Мир против призыва. Давай не будем злить хотя бы его? — взмолилась она.

Грудь сдавили тиски. Я открыл рот, но не сказал ни слова. Не знал, как успокоить ее, как утешить. На ум пришло только:

«Мне жаль».

Я впился зубами в кончик скотча и отмотал его. Перекрутил, чтобы он не приклеивался ко всему подряд, обмотал вокруг лопаты и вокруг второй палки.

— Тео?

Утопил кончик примитивного циркуля в земле и повел вокруг лопаты.

— Стой! Хватит! Ты не понимаешь, что делаешь!

— Там в пятиэтажке, меня чуть не поработили, — сказал я, не останавливаясь. — Прижали к стене и почти забрали свободу. Почти не лишили меня всего. Два года я жил на улице. Меня грабили много раз. «Товарищи по несчастью» забирали еду, подростки били ради забавы, один раз даже чуть не пырнули. Когда тебя прижимают к стене, проще сжаться и ничего не делать. Принять неизбежное и перетерпеть. Так я думал, так я поступал. Но затем я дал отпор, и от меня отстали. Второй раз, третий, четвертый. Я быстро усвоил урок. Хочешь жить, умей вертеться. А хочешь выжить, умей ранить. Оставлять на них «след». Доказательство своей воли, своего духа, своего существования.

Надя не ответила, поэтому я продолжил:

— Раньше жилось проще. Бей и беги, таково правило. Но после ритуала каждое мое действие — обмен. Если я кого-то ударю, кого-то раню, то должен буду заплатить чем-то. И мне крупно повезет, если не жизнью или свободой. Нам нужны гарантии. Без «мертвой руки» наша песенка спета.

Она подумала пол минуты и нехотя кивнула.

Спустя десять минут я закончил круг с равносторонним треугольником. Клетка для ангела готова. Остался призыв. Я посмотрел на Надю, и она достала из сумки две пары солнцезащитных очков. Одну кинула мне.

Наша цель — ангел света. Само собой, не Люцифер. Наш ангел относился к Третьему лику, к низшему чину — ангел. Слабейший среди слабейших. В древние времена люди путали его со вспышкой молнии, а иногда и со вторым солнцем.

Ветер усилился. Воздушные потоки бились о нас волнами. Небо заволокли черные тучи, а вдали прогремел гром. Мир больше не намекал. Он приказывал.

— Нужно подготовить младенца не старше года и двенадцать свечей, — докричалась Надя сквозь ветер. — Мы точно призываем не дьявола? Ну того самого?

— Дьявол в другой книге.

— Уверен? Тут полно упоминаний. И заметок мамы. Даже она бросила эту затею.

«Откуда тогда этот круг выжженной земли?» — мысленно спросил я. А сказал совершенно другое.

— Уверен. Там несколько ритуалов. Прочитай самый простой.

— Самый простой даст ему слишком много свободы. Может, хотя бы средний?

— Конечно. Если у тебя есть лишний младенец, двенадцать свечей и, кажется, уголек от сошедшего пламени. Или язык жреца-теурга.

— Может, отложим на потом? — не унималась Надя.

— Нет, — прохрипел я. — Время утекает. Нам нужна угроза, чтобы заключать сделки. Нужен вес. Нужны союзники. Пока мы бедные, никто не обратит на нас внимание. Никто не хочет водиться с зелеными новичками. Доверься мне. Я знаю, что делаю.

— Ага. Мы росли в одних условиях. Неужели думаешь, что куплюсь?

Я цокнул. Черт.

Взгляд упал на землю, переполз на круг с треугольником и медленно вернулся на Надю. Она плотно прижимала книгу к груди. Русые волосы трепал буйный ветер, как злобный родитель, что пытался вдолбить в голову ребенка непреложную истину. Плечи сестры едва заметно дрожали. Надя смотрел в сторону. Мои провалы в создании круга смутили ее, а плохая погода подбросила бревен в огонь сомнения. Но, возможно, намеки мира не были первопричиной. Что, если она боялась отнюдь не провала?

Я открыл рот. Хотел возразить, найти отговорку, но Надя сказала то, от чего мое сердце пропустило удар:

— Ты не должен быть таким. В детстве ты всегда был осторожным. Не выходил из дома без обдумывания плана. Ты… не похож на себя, Тео.

Ее слова звонко щелкнули в глубине души. И вновь одна шестеренка столкнулась с другой, и вновь сотни искр озарили изнутри механизм под названием «Теодор Рязанов». Чутье, мой верный напарник, убеждало меня в необходимости «мертвой руки». Ведь иначе я не выживу. В то же время тихий и забитый Тео из детства шептал обратное — выход есть, нужно остановиться и подумать. Нужно сбежать. Моя роль спорила с естеством. Моя роль? А кто я такой? Кто такой Теодор Рязанов?

Ответ пришел изнутри. Нечто из глубин выплюнуло его с неподдельной ненавистью и злобой:

— Ты выживальщик, — прохрипело оно голосом этой женщины. — Выжить любой ценой. Принимай любые решения. Совершай любое зло во имя выживания. Убивай.