Лабиринты моей Души. Книга 2 - Нора Ольвич

Как позже мне доложил дворецкий:

— Сквозняки, ваша светлость. Я говорил вам, что нужен ремонт. Преподобный был зол: двери из холла, их вырвало из его рук, кто-то на кухне открыл окно и служебный узкий вход.

— Вот как, а двери, что ведут на кухню? Разве их не надлежит плотно закрывать?

— В том то и дело — они неплотно прилегают.

— Так разберитесь с этим непременно завтра, где все работники? Почему я должна это выслушивать?

— Все в отпусках!

Мужчина измученно развёл руками.

— Почему в отпусках? Давно ли? Не отвечайте! Не хочу слушать, отозвать всех! Порядка в доме нет!

— Неловкость-то какая у господина Хенсли шею повело, он сказал, что всё нервы. Но он явно в темноте оступился и задел что-то.

— Нервы лечить нужно, он специально так хлопнул дверью, он был в не себе из-за моего отказа. Я в том неспециалист, в нервах! Почему накануне приезда важных гостей всё из рук валится, и подсвечники падают? Предоставите мне список всех служащих в доме, я решу, кого отозвать с отпуска. Нам только помолвку княжны не хватало ещё испортить. Не понимаю, почему бабушка решила не ехать в Лондон, почему она посчитала, что младенец важнее. Неужели я должна всё решать!

Дворецкий ушёл, что-то бормоча под нос. Он явно вспоминал дела давно минувших дней, когда молодые леди были воспитаны, не то что нынешние, они помнили все свои приказы, и в доме был порядок.

«— одно слово из России — маркиза, горяча и своенравна, но о том никто не должен знать, сирота, к тому же воспитанная бабушкой».

Мрачно оглядев пустой кабинет, хотела прикоснуться головой к холодному окну. На улице собирался дождь, небо темнело.

Не замечая пустоты в душе, в голове снова замелькали мысли, которыми я так отчаянно пыталась занять своё сознание.

«— что за климат, то туманы и дожди, то яркое солнце: — что же мне с ним делать? Шея у него разболелась, подумайте только».

Собиралась покинуть кабинет на первом этаже, желая видеть Аннушку; в нетерпении взялась за ручку двери.

«— действительно, будто сквозняк гуляет, не могу открыть или там кто-то есть»?

Так и есть, вошедший князь Николай, тянул в это время на себя дверь. Не дав мне исчезнуть, взяв осторожно за руку, привлёк к своей груди.

— Оленька, о чём он говорил? О каком опыте? Он обидел вас, скверну навёл. Как вы выстояли этот разговор, он вёл себя возмутительно. Вы выросли у меня на руках, и я не позволю…

— Речь шла, вероятно, о том опыте, из-за которого мне пришлось выйти замуж за барона Майерса.

— Я вызову его на дуэль, он оскорбил всю нашу семью, этому происшествию, масса свидетелей. Сейчас все стреляются. Я был лучшим в своём полку.

— Он пастор, дядя — этого нельзя делать. А вы подданный чужого государства, в котором значитесь погибшем офицером. Будьте осторожны, умоляю, всё скоро закончится, после венчания мы уедем в имение в горах. Не вздумайте стреляться в королевском парке, нас арестуют всей семьёй.

— Но парк славится дуэлями. К слову сказать, не успеваю согласовать весь свой проект с географическим обществом Великобритании, нам нужно будет отстрочить свой отъезд из Лондона.

Эти слова дяди произвели на меня впечатление разорвавшейся атомной бомбы: я уже не понимала, что, в конце концов, происходит в этом доме, и не только в нём: скажем так в целом в городе, скажите мне, что делается в этом мире?

Мои ледяные пальцы коснулись виска:

— Князь, вы сейчас скажите, что мне титул ударил в голову. Я же вам отвечу, что на кону стоят наши жизни. Издадите свои труды в другой стране. Мы уедем из Лондона сразу после венчания Дарьи Алексеевны.

— Оленька, что происходит? В какой стране?

— Я не могу вам всего рассказать. Издаваться будете там, где мы очутимся с вами через несколько месяцев. Не покидайте больше этот дом без сопровождения, иначе вы, возможно, никогда уже не увидите своих детей. Оставьте пока все дела, нам главное — продержаться. Просто наберитесь терпения. Услышьте меня: не стреляться, не выезжать!

— Я не привык прятаться за спины дам.

Он был мрачен и, конечно же, прав. Как, всегда… Только потому, что он мужчина. Твердолобый — мать его. Господи прости!

Я сняла кружево перчатки и протянула ему руку.

— Следуйте за мной. Только тихо.

Ощутила его ладонь. Тепло, руки без преград.

«— … нужно ему довериться, я не могу всё сложить на наши с Аннушкой плечи».

Мы оказались в моих покоях, в доме было тихо.

— Только ничему громко вслух не удивляетесь. Тихо.

— Я ждала вас.

Аннушка вышла из комнаты, в которой мы оставили закупоренную бутылку с розой. Она говорила шёпотом.

— За домом следят.

— Что происходит?

Голос дяди Николая резанул по оголённым нервам.

— Почему ты решила, что за домом следят, Аннушка?

— Пройдёмте в ваш личный кабинет, матушка.

Итак, на столе стояла бутылка, темноватые капли испарений осели на её внутренних стенках.

— Розу пропитали, предположительно мышьяком. Она — это вещественные доказательства вины барона, а, возможно, и самого преподобного. Вот перчатки, мадемуазель Рене, платочек и, конечно же, ваши перчатки, матушка на них больше всего яда. Они будут охотиться за цветком, потому и следят за домом, ждут. Наверное, думают, что мы её однозначно попытаемся вывезти, а, возможно, сами хотят проникнуть в дом, когда все уснут.

— Это точно, что следят?

Девочка подвела нас к зашторенным портьерам окнам. А затем вынесла из-за стола подзорную трубу.

— Сеньор Роблес сегодня с судна привёз и занёс со служебного входа. Такая же и у него есть. Он отслеживает ситуацию с чердака. Несколько гвардейцев залегли там с оружием.

— Вы хотите сказать, что посередине Лондона дом высокородной аристократки находится в осадном положении?

Дядя был сражён.

— Князь, ваша задача — следить за Дашей, её женихом и мадемуазель Рене. Они не должны догадаться, что происходит, не должны пострадать. Хотя мне кажется, что Рената уже сейчас перепугана до смерти.

Я, аккуратно просунув между портьерой и простенком главную линзу трубы, пыталась навести фокус и просмотреть хорошо всю улицу. Аннушка отлично выбрала окно для наблюдательного пункта, оно было глубоко посажено и особо неприметно.

Результат осмотра поразил даже меня: я помню этого