Монстролог. Кровавый остров - Рик Янси

Рембо заказал себе еще абсент, я себе – еще имбирный эль. Мы пили и потели. В воздухе не было ни ветерка, жара стояла ужасная. Пароходы швартовались к набережной и уходили в открытое море. Бубны рабочих нестройно и слабо звенели в мерцающем воздухе. Подошел мальчик и спросил, не желаем ли мы чего-нибудь на ланч. Рембо заказал миску салтаха и еще абсент. Я сказал, что не голоден. Мальчик ушел.

– Тебе надо есть, – констатировал Рембо, заговорив впервые с тех пор, как попрощался с доктором. – В этом климате не есть почти так же скверно, как не пить. Тебе нравится Аден?

Я ответил, что видел пока недостаточно, чтобы составить мнение – будь то положительное или отрицательное.

– Я его ненавижу, – сказал он. – Презираю и всегда презирал. Аден – просто-напросто кошмарная скала, на которой нет ни травинки, ни капли хорошей воды. Половина хранилищ в Кратере стоят пустые. Ты видел хранилища?

– Хранилища?

– Да, Тавильские водохранилища над Кратером, огромные цистерны для сбора воды – в высшей степени древние, глубокие и впечатляющие. Их построили еще при царе Соломоне, чтобы защищать город от затопления – во всяком случае, так считается. Британцы раскопали их, отчистили, очень британский поступок, но они все еще не защищают город от наводнений. Туземные дети летом ходят туда плавать и возвращаются с холерой. Они прохлаждаются, а потом умирают.

Он поглядел в сторону. Море было голубее его глаз. Глаза Лили были ближе к цвету моря, но у нее они казались красивее. Я удивился, с чего бы это Лили вдруг пришла мне на ум.

– Что там, на Сокотре? – спросил он.

Я почти проболтался: «Typhoeus magnificum», – и отпил теплого имбирного эля, чтобы потянуть время, отчаянно – насколько это было возможно на ужасающей жаре – пытаясь придумать ответ. Наконец я сказал единственное, что припомнил из лекции доктора в кэбе:

– Драконья кровь.

– «Драконья кровь»? Ты имеешь в виду дерево?

Я кивнул. Имбирный эль выдохся, но он оставался влагой, а во рту у меня пересохло.

– Доктор Уортроп – ботаник.

– Вот как?

– Именно так, – я постарался придать голосу твердость.

– А если он ботаник, ты тогда кто?

– Я его… Я младший ботаник.

– Вот как?

– Именно так.

– Хм-м. А я – поэт.

Мальчик вернулся с двумя мисками дымящегося рагу и тарелкой лепешек, именовавшихся «хамира», чтобы мы пользовались ими как своего рода съедобной ложкой, объяснил Рембо. Я поглядел на коричневую, маслянистую поверхность салтаха и извинился: у меня не было аппетита.

– Не извиняйся передо мной, – сказал Рембо, пожав плечами. Он принялся за рагу с мрачно стиснутыми зубами. Возможно, салтах он ненавидел так же, как ненавидел Аден.

– Если вы все здесь презираете, почему не уедете? – спросил я его.

– А куда мне податься?

– Не знаю. Куда-нибудь еще.

– Легко сказать. И какая в этом ирония. Такой образ мыслей меня сюда и завел!

Он оторвал кусок хамиры и взгрызся в него, чавкая с открытым ртом, словно желая причинить как можно больше страданий ничего не подозревающему плоду презираемой им земли.

– Младший ботаник, – сказал он. – Так вот что случилось с твоей рукой? Ты держался за ветку, а у него дрогнул топор?

Я отвел глаза: его взгляд действовал мне на нервы.

– Что-то в этом роде.

– «Что-то в этом роде». Это мне нравится! Думаю, позаимствую на тот случай, когда меня снова спросят, что у меня с запястьем. «Что-то в этом роде», – он с надеждой улыбнулся, ожидая, что я спрошу. Я не спросил, и он продолжил: – Случается. C’est la vie[125]. Ну как, хочешь на них посмотреть?

– На что посмотреть?

– На хранилища! Я тебя туда отведу.

– Доктор ждет, что я буду тут.

– Доктор ждет, что ты будешь со мной. Если я уйду к хранилищам, ты не сможешь тут оставаться.

– Я уже видел цистерны.

– Таких цистерн ты не видел.

– И не хочу их видеть.

– Ты мне не доверяешь? Я тебя в них не столкну, обещаю. – Он отодвинул миску, промокнул губы кусочком хлеба и осушил последнюю порцию своего лаймово-зеленого напитка. Он встал.

– Пошли. Оно того стоит. Честное слово.

Он зашагал с террасы в столовую, ни разу не обернувшись, – еще один человек, уверенный, что остальные следуют за ним по умолчанию. Я глядел, как крачки ловят рыбу за самым прибоем и как корабли проходят мимо острова Флинт. Мне было слышно чье-то пение, женщины или, может быть, мальчика; слов я разобрать не мог. Если бы я исчез к его возвращению, доктор был бы недоволен – мягко говоря. Ярость в его глазах живо встала перед моим мысленным взором – и это напомнило мне о другом, о том, кто делил с ним это древнее, холодное пламя. Поэтому я прикончил свой имбирный эль и пошел искать месье Рембо.

Тот ждал на улице прямо у парадного входа. Перед отелем остановилась гхарри, и мы нырнули в экипаж, скрывшись от солнца, но все еще беззащитные перед жарой. Рембо сказал сомалийцу – вознице гхарри, куда мы едем, и мы погрохотали к набережной поверх съежившейся под днищем экипажа тени.

Дорога шла через рыбацкую деревушку из крытых соломой хижин, скучившихся вдоль берега, затем поворачивала вглубь материка и поднималась в гору. Перед нами маячил хаос голых скал и возвышавшихся как башни утесов: останки вулкана, катаклизм извержения коего и сотворил морской порт Аден – хотя на плод творения полуостров был похож меньше всего. Здесь не было ни деревьев, ни кустарников, ни цветов, ни какой бы то ни было жизни – если, конечно, не считать ослов, людей, падаль и дохлых крыс. Цветами Адена были серый и ржаво-красный – серые кости оскверненной земли; красная застывшая лава, что истекла из нее кровью.

Таков был Аден, земля крови и костей, выжженная в земле рана там, где кулак Господень обрушился вниз, бросив к небесам груды расколотого камня и сотворив горы, нависшие над разрушенным пейзажем: зловещим, безжизненным и лишенным всякого цвета, кроме серого цвета сломанных костей Геи[126]и ржаво-красного – ее засохшей крови.