Искусственные ужасы - Борис Хантаев

с плеч невидимые путы напряжения, направился в общую комнату. Хотел взять чёрную короткую куртку и прогуляться до обеда, подышать, подумать. В общем, проветрить голову. Но не смог. Потому что стоило ему открыть двери, как он снова увидел её, сидящую на его постели. Будто Аня целенаправленно поджидала, хотела напомнить о себе и о том, что ничего ещё не закончилось. Его рука дрогнула, но Богдан закрыл дверь, чувствуя, как сердце в груди заколотилось, а ладони вспотели, и, развернувшись, бросился по ступеням вниз, не оглядываясь.

Что бы она ни хотела ему сказать – а иначе зачем бы Ане его преследовать? – он не должен к ней подходить. Ведь это снова втянет его в игру. Игру, которая ломает и калечит, а он только научился жить без оглядки на прошлое. Оставил воспоминания, как костыли, на которые раньше опирался, и задышал полной грудью.

«Где же ты раньше была?» – крутился в голове вопрос, когда он вернулся в зал и упал в кресло, тяжело дыша.

«Когда ночами, закрывая глаза, я видел твоё лицо. Почему ты не приходила тогда? И зачем пришла сейчас? Я тебя не звал…»

– Так что уходи, – прошептал Богдан очень тихо, надеясь, что она его услышит и оставит в покое. Больше не в его силах было ей помочь. Теперь он сам по себе, а у неё остался ещё Павел. Если только остался. Может, поэтому она и вернулась?

– Ты Богдан?

Он едва не вскрикнул, когда увидел, что Аня вошла в зал, но сдержался и просто вжался в спинку кресла, не сводя с неё настороженного взгляда. По телу прокатилась волна мелкой дрожи.

– Я тебя напугала? – Она смотрела на него с любопытством.

Он отрицательно замотал головой, встревоженный и не понимающий, что делать в подобной ситуации: встать и обнять её, ведь она с ним заговорила, или продолжать сидеть.

– Ян сказал, что ты здесь, я хотела…

– Аня. – Он прервал её и поднялся с кресла.

– Я не Аня. Меня зовут Софья, но можешь называть меня Софой. А ты Богдан, верно?

Он кивнул, и только потом до него дошли её слова.

– Повтори ещё раз: как тебя зовут?

– Какой ты забавный. – Она усмехнулась по-доброму и подошла ближе. – Софья, но можно просто Софа.

– Знаешь, ты так похожа на мою подругу. Просто копия. Я когда смотрю на тебя, у меня мурашки по телу.

Богдан не лукавил. Смотрел на эти пронзительно серые глаза, на алые, как лепестки мака, губы, на вздёрнутый тонкий нос и хотел дотронуться, ощутить тепло её кожи.

– Вот почему ты выглядишь таким ошарашенным? А я уж думала, что со мной что-то не так.

– Слишком заметно?

– Ага. Расскажешь мне о ней?

Софья тоже не сводила с него взгляда. Рассматривала внимательно его лицо безо всякого стеснения, словно изучала.

– Она умерла. Из-за Роберта.

Он впервые за долгое время произнёс вслух это имя, и в груди царапнуло. Слишком много болезненных воспоминаний было связано с ним.

– Уф-ф-ф. Значит, у тебя мурашки по телу не от того, что я похожа на неё, а от того, что, смотря на меня, ты видишь мёртвую девушку. Знаешь, это звучит до чёртиков крипово.

– Могу представить. Но ты – это ты, верно?

Он не столько спрашивал её, сколько пытался убедить самого себя, что девушка перед ним из плоти и крови, настоящая, как он, это место и все люди вокруг. И то, что она так похожа на Аню внешне, – всего лишь совпадение.

– Да, с этим не поспоришь, – сказала она и закусила губу. – Я, вообще-то, тебя искала для другого. В комнате осталась последняя двухъярусная кровать, и она твоя. А я чувствую себя некомфортно наверху, поэтому не мог бы ты мне уступить свою кровать, а сам перебраться на второй ярус?

– Мог бы, – сразу, даже не думая, ответил Богдан.

– Прям камень с души. Я боялась, ты заартачишься.

– Почему?

– Видишь ли, люди не любят, когда вмешиваются в их привычную жизнь. А ты, наверное, уже привык спать внизу.

– Это не нарушит мою привычную жизнь. – Богдан улыбнулся краешком губ, понимая с каждой минутой отчётливее, что она, сама того не зная, пошатнула его мир, как шквалистый ветер.

* * *

Софья оказалась не такой, как Аня; он понял это не сразу, но стоило им немного поговорить – и это стало очевидно. Голос её был чуть звонче, глаза лучились озорством, как будто она единственная, кого не коснулась рука Роберта. И пахло от неё иначе. Летней пыльной, нагретой на солнце полынью, сигаретным дымом и чем-то сладковатым, едва уловимым. И ему нравился этот запах, было в нём что-то знакомое и незнакомое одновременно.

Софья не была открытой книгой, но и девушкой-загадкой он бы её не назвал. После того как Богдан перетащил своё постельное на верхний ярус, она немного рассказала о себе, но так ненавязчиво и между делом, что её нельзя было обвинить в излишней болтливости. Росла Софья с бабушкой в Пскове. Матери почти не видела, та не участвовала ни в её воспитании, ни в её жизни. Софа же не считала, что это плохо на ней отразилось, – наоборот, дало больше свободы. И творческой в том числе. Она фотографировала всё, что видела, но в своей особой манере. Это было заметно по фотографиям, которые она выставляла на фотостоках и теперь с радостью показывала Богдану. Для себя он отметил, что Софья умела запечатлеть не просто момент, а состояние в целом. Смотрела через объектив глубже и видела не просто картинку, а саму жизнь. Она призналась, что особенно любит снимать людей и с удовольствием сделала бы его портрет, если бы не выбросила фотоаппарат в Неву. На этом моменте она усмехнулась, а Богдан улыбнулся, но спрашивать о причине такого поступка не спешил. Если захочет – расскажет позже.

Так она стала первым человеком, с которым он начал общаться в пансионе.

В понедельник днём, спустя несколько дней после знакомства, их поставили вместе дежурить по кухне. Богдан стоял у раковины и, ловко орудуя ножом, снимал кожуру с картошки, а очищенную клал в большую миску. Время от времени он поглядывал на Софью, которая закончила тереть морковь и принялась нарезать лук. От плиты исходил жар, и Людмила открыла окно, впуская в кухню свежий воздух. Помешала бурлящий в кастрюле бульон, схватила полотенце и, добавив: «Я на минуточку», – ушла, оставив их наедине.

– Знаешь, Богдан, иногда мне кажется, что в нашей жизни всё не случайно, – начала Софья, положив нож на разделочную доску. Её