23 - Игорь Лесев

Сущенко, истерически ударяя меня головой в грудь, орал:

— Я не хочу, не хочу!

Я схватил его за грудки и ударил несколько раз головой об стену. После третьего или четвертого удара у него что-то неприятно хрустнуло, и Сущенко как-то сразу замолчал. Мне стало страшно. Неужели я убил человека?

Я тихо позвал:

— Александр Иванович, Александр Иванович…

Сущенко не отвечал.

Я сел на корточки и стал искать в темноте спички. Опять рядом что-то отвратительно пискнуло, и моя рука на мгновение прикоснулась к животному. Похоже, это были даже не мыши, а крысы. Какого черта я сюда приперся? Убежал бы от него — и все.

— Александр Иванович, Александр Иванович… — теперь я скулил почти так же, как Сущенко несколькими минутами ранее.

С трудом найдя спички и со второй попытки запалив, я увидел, что Сущенко лежит на животе, запрокинув голову. Я перевернул его на спину и услышал тихий стон. Как же я обрадовался, что он жив! Уж кто-кто, но я людей убивать был не готов. Я ощупал его голову. Крови нигде не было. Это еще больше меня успокоило. В общем, ничего страшного с ним не произошло, мужик просто сильно ушибся. Я связал ему руки его брючным ремнем, и, немного сдернув с него брюки, завязал штанины в крепкий узел.

На этот раз получилось отменно. Пока он окончательно придет в себя, его руки и ноги затекут, и, чтобы отсюда выбраться, Сущенко придется приложить серьезные усилия.

Оставалось решить вопрос с его ртом. То, что Сущенко громко кричит, я уже убедился. Как назло, носового платка не оказалось ни у меня, ни у Сущенко. Одним словом, славянская интеллигенция. Можем спорить о трактатах Ницше, но при этом у обоих дырявые носки.

Мне пришлось оторвать часть рукава рубашки Сущенко и сделать из него импровизированный кляп, засунув часть рукава ему в рот, а остатком обмотав голову. Получилось не очень надежно, и при желании с таким кляпом можно не только мычать, но и пытаться что-то говорить.

Наконец я поднялся и направился к выходу, но тут же вернулся. Я залез к Сущенко во внутренний карман, достал оттуда деньги и какие-то бумажки и опять пошел к выходу. Да, подло. Да, низко. Но, в конце концов, он же меня сдать милиции собирался. И я ведь на самом деле ни в нем не виновен. А деньги мне сейчас нужны, чтобы доказать свою невиновность.

Выйдя из подвала на улицу, я зажмурился от яркого весеннего солнца. Самооправдание не слишком меня утешило. Когда я взял деньги из сумочки Алисы, это было совсем другое: во-первых, Алиса была бы точно не против, а во-вторых, она была уже мертва. С Сущенко же получился самый настоящий грабеж. И оправдывать это тем, что я собираюсь с помощью денег доказывать свою невиновность, по крайней мере, не убедительно. Я собираюсь что-нибудь пожрать, это правда. А невиновность люди доказывают, например, явкой с повинной.

Выйдя на дорогу, я остановил частника на «москвиче».

— Мне чуть дальше за автовокзал.

— Какая улица?

— Я не знаю названия, за автовокзалом пойдут дома, там и покажу.

— Ну поехали.

Я сел в салон и стал считать деньги Сущенко. Оказалось всего 42 гривны.

— Еб твою мать!

— Что? — водитель полуобернулся ко мне.

— Да ничего, — я натянуто улыбнулся. Мало того что я грабитель, так еще и мелочной грабитель. А что может означать 42? Так, сегодня девятнадцатое, сорок два минус девятнадцать — получается… Получается гребаное 23.

Затем я развернул листок, который был рядом с помятыми купюрами Сущенко, и сразу напрягся.

Я стал читать:

По клеткам трудно сосчитать,

Но ты рискни, попробуй.

За ними будет страшный сад

И ключ к земному ходу.

Найди его и погуби

Ту, что тебя все ищет.

Успеешь сделать — будешь жить.

Проспишь — червяк сгноится.

Это было очередное стихотворное послание! Но почерк был другой, не Анилегны. Несколько корявый, с почти прямыми буквами.

Еще несколько секунд я смотрел ошарашенным взглядом на бумажку, и тут до меня дошло содержание послания:

— Водитель! Разворачиваемся! Быстро!

— Что такое?

— Мне срочно надо обратно, туда, где вы меня только что подобрали.

Водитель что-то пробубнил,но все же развернул «москвич». «По клеткам трудно сосчитать…» Это же странный клетчатый костюм Сущенко! Черт! Ключ к какому-то земному ходу — в его клетчатом костюме! Я достал часы бомжа Миши, прошло не более десяти минут как я покинул подвал. Фу… Да ничего страшного, чего я так нервничаю? Сейчас приедем.

Но все же я попросил водителя:

— Пожалуйста, чуть быстрее.

Кто-то мне помогает. Может, это вновь сестра Анилегны? Но она ведь умерла. Впрочем, я ведь не видел, что она умерла. Да и ну ее к черту, такую помощницу. Может, кто-то еще есть? Найти ключ и погубить ту, кто меня все ищет. Кто меня все время ищет? Анилегна. Значит, в костюме Сущенко спрятан этот ключ. Так, спокойней себя надо вести. Но меня всего трясло. Я наконец-то впервые получил прямой намек на то, что можно как-то спастись, что есть способ избавиться от всей этой гадости. Машина уже подъезжала к дому. Рядом я увидел киоск «Союзпечати» и попросил остановить возле него. Вручив водителя двадцатку, я подбежал к киоску и купил маленький фонарик с комплектом батареек, а затем, перейдя дорогу, в крайнем возбуждении ринулся к подвалу. Но перед самым входом в нерешительности остановился. А вдруг там засада? Прямо мне в лицо зияла зловещая чернота подвала. Я посмотрел налево: две бабки по-прежнему сидели на лавочке. Это меня немного успокоило. Я приоткрыл дверь шире и вступил внутрь.

Фонарик я пока решил не включать. Постояв несколько секунд в темноте и прислушиваясь к гробовой тишине, я повернул направо и осторожно стал двигаться по коридору к месту, где я оставил связанного Сущенко. Из глубины подвала по-прежнему не доносилось никаких звуков. Я стал двигаться еще медленнее, все собираясь включить фонарик, но с каждым шагом откладывая это намерение. Наконец моя рука уперлась в тупик. Сущенко должен лежать внизу, правее от меня. Я осторожно сделал шаг по направлению к нему и нащупал что-то мягкое. Это была нога Сущенко. Но почему нога? Я ведь связал его ноги?!

Я присел на корточки и очень тихо позвал:

— Александр Иванович… — Мой голос покатился по коридору, и мне почему-то больше не захотелось говорить.

Наконец я включил фонарик и направил его в лицо Сущенко. Сначала от яркого света я ничего не увидел и зажмурился. А когда открыл их вновь, то отпрянул, а фонарик, выпав из моей руки, звонко покатился по полу. Но этих секунд света мне хватило.

Сущенко сидел полностью развязанный, с перерезанным горлом и выколотыми глазами. Но больше всего меня потрясло то, что ни клетчатого пиджака, ни клетчатых брюк на нем больше не было. Он был в одних трусах и рубашке.