Остров Смертушкин - Марьяна Романова

Она не была глупа и даже обладала природными талантами, которые ленилась развивать и так и оставила в буйном, дикорастущем, не ограненном состоянии. Ей настолько неплохо удавалось плести многоуровневые кружевные конструкции из слов, что в шестнадцать лет, экстерном окончив последний школьный класс, она без связей и денежных затрат самостоятельно поступила во ВГИК на сценарный факультет. Конечно, не обошлось без семейной кармической истории: ее отец был кинооператором, а мать – актрисой. Не звездой, не дивой, однако несколько раз в день ей приходилось слышать от незнакомых людей: «Мне это кажется или мы где-то встречались?» Но никто из родственников Ларисе не помогал, а ее фамилия пусть и была на слуху в киношном мире, но не обладала достаточной громкостью для того, чтобы стать волшебным «сим-сим», отпирающим заветные двери.

У Ларисы хватило ума на то, чтобы не соваться в актрисы – даже учитывая врожденную потребность блистать. Она слишком хорошо знала о ненадежности этого пути, о змеином серпентарии, по законом которого придется жить, если хочешь вскарабкаться выше, об особенной горечи уходящего времени и о том, как растерянно ты бодришься, разглядывая свое отражение в зеркале, когда однажды кто-нибудь предлагает тебе сыграть не героиню, а ее мать.

Да, у нее хватило смекалки не лезть в серпентарий. Но не хватило на то, чтобы не забросить учебу, когда на ее жизненном пути встретился первый мужчина, бросивший к ногам Ларисы весь мир. Ей было всего восемнадцать лет. А он – классика жанра. Разменявший шестой десяток, загорелый киношный донжуан с твердым прессом, полным кошельком и крепким браком. Лариса влюбилась. Все говорили: дурочка, он же знаменитый юбочник, пару лет поиграет с тобой и найдет новую студентку. И жену никогда не бросит. У них четверо детей, дом полная чаша, да и вообще – они расписались, когда ты еще даже не родилась.

Лариса только смеялась в ответ. Она находилась в блаженном возрасте наивного неведения, когда хрестоматийное «он не такой» воспринимается сакральной истиной, а не поводом для шутки.

Даже мать Ларисы, обычно отстраненная, не выдержала и совершила жалкую и запоздалую попытку наладить воспитательный процесс.

Ничего не получилось. Любовник заезжал за Ларисой каждый день после лекций и вез в ресторан. А там, над тарелками с бледными фруктами, над сочащимися жиром стейками и креманками со взбитыми сливками, красиво лгал о возможности общего будущего, а она с наслаждением поедала эти калорийные обещания и просила добавки.

Его жена знала о существовании Ларисы и даже не ревновала, что казалось обидным. Она была уверена в стабильности своего мира и повидала много подобных ларис.

Из института ее отчислили. Любовник утешал – ничего страшного, с такими данными она сможет успешно работать в кино и без диплома. К тому же он собирается помогать.

Их роман продлился почти два года, после чего донжуан не удостоил ее даже прощальным ужином – просто однажды позвонил и выдал невнятный монолог, в котором рефреном повторялось: «Прости меня». Потом Лариса узнала, что у него началась интрижка с ее однокурсницей, которая к тому времени уже работала стажером на каком-то сериале и вообще была совершенно не похожа на красивую ветреную Ларису – мальчишеская фигура, взъерошенный ежик иссиня-черных волос, длинный нос, как у Бабы-Яги, севший от частого курения голос и привычка идти по головам. Спустя годы, когда страсти утихли, боль забылась, лицо того самого донжуана почти стерлось из памяти, а сам он умер от инфаркта и был с пафосом похоронен на Ваганьковском кладбище, Лариса иногда встречала ту девушку на киношных тусовках. Но никогда не здоровалась. Не смогла простить наглое воровство.

В институте восстановиться не удалось. Зато Лариса познала блаженство сверкающей сладкой жизни, которую могли подарить ей мужчины. Много их было – кто-то относился к ней как к красивой игрушке, кто-то искренне полюбил, но с каждого Лариса снимала сливки, тут же отворачиваясь, когда серость будней вступала в свои права.

Она не проработала ни одного дня в своей жизни. Но и «разбитое корыто», которое предрекала пессимистичная мать, ей не грозило. Куртизанка – это тоже профессия. У Ларисы были две квартиры, подаренные поклонниками. В той, что поменьше, она жила сама. Ту, что побольше, сдавала.

Пусть ей не удалось взобраться на Олимп (да если она об этом и мечтала, то разве что в наивной юности), зато познала блаженство надежной сытости. Это дорогого стоит. В ее поле зрения были женщины, которые всегда играли только ва-банк. Сегодня они дремали на пледе из соболиных шкурок, завтракали белужьей икрой и отдавали половину зарплаты среднестатистического москвича за то, чтобы манерный стилист припудрил их рассеянные лица. А завтра по дешевке сдавали в ломбард бриллианты, а приятельницам врали, что на весь сезон отбывают на экзотические острова.

* * *

– Об этом не должны узнать туристы. Это не должно попасть в прессу, – мрачно сообщил мужчина в полицейской форме двум своим помощникам.

Все трое сидели на корточках вокруг еще не остывшего тела, выброшенного волной на песок. Чужой. Белая кожа, к которой еще не успел прилипнуть загар. Махровые водоросли запутались в светлых волосах. Дорогие полосатые плавки, татуировка – скорпион на правом плече.

– Четвертый случай за год, – мрачно заметил полицейский. – Один и тот же почерк. У всех вырваны глаза, все погибли в океане.

– В прошлом году семь смертей, – подхватил один из помощников. – И мы до сих пор не знаем, кто это делает и зачем.

– Это человек, – покачал головой полицейский. – Это дело рук человека.

– Моя мать говорит, в море есть такие твари… – немного посомневавшись и отведя взгляд от пустых глазниц мертвеца, тихо сказал второй помощник. – Она сама не видела, но люди болтают. Будто бы у них глаза человечьи, восемь щупалец и шип на лбу. И передвигаются они быстро, как яхта, и держат сильно, и целятся метко. И всегда попадают своим шипом точно в глаз. И если уж попались они на твоем пути, не спастись никак.

– Но они ведь как-то спаслись, – усмехнулся полицейский.

– Кто?

– Те, кто об этом рассказал… В любом случае, вы должны молчать об этом. Мы все должны об этом молчать.

* * *

Потемневшая от крови огромная корзина, сплетенная из пальмовых листьев, была наполнена парным мясом. Сочные большие куски – внизу, ошметки и конечности – сверху. Из корзины свисала смуглая отрубленная кисть с земляной пылью под отросшими, неровно обгрызенными ногтями, на безымянном пальце тускло поблескивало золотое обручальное кольцо.

Нагнувшись над корзиной, Тау сняла колечко, повертела его перед глазами, зачем-то понюхала и раздраженно швырнула через плечо. Она родилась здесь, на острове, ей был неведом ни зов золота, ни страсть к искусственному приукрашиванию. Красота – это свет, который струится из глаз так ярко, что обжигает тех, кто слишком близко подошел. Красота – это горячая пульсация тела, которое живет в таком единении с лесом, будто было когда-то им и рождено, да так навеки и осталось соединенным с ним невидимой пуповиной. Красота – это оседающая на коже серая соль и маслянистая сладость запутавшихся в волосах магнолий. А бесполезные куски металла, которыми так любили украшать себя появлявшиеся на острове чужаки, – всего лишь раздражающая обуза, от которой стоит как можно быстрее избавиться.