Монстролог. Кровавый остров - Рик Янси

– Я довезу вас до самого Бриндизи, доктор. И доставлю ваш особый груз, хоть весь мой опыт и говорит против этого. Я хотел бы надеяться, что мы можем доверять друг другу, как джентльмен джентльмену.

– Мое ремесло, как и ваше, капитан Расселл, практикуют в основном подлецы, а не джентльмены. Вы довольно скоро узнаете, что у меня за особый груз, и получите достойную компенсацию за риск, сопряженный с его перевозкой, я вам обещаю.

Мы с монстрологом прошлись вперед, пока «Дагмара», пыхтя, шла по гавани к открытому морю. По левую руку от нас высились Аденские горы, вздымались клубы черной пыли угольного склада, грациозно изгибался Полумесяц Принца Уэльского и виднелся поблекший фасад Гранд-отеля де л’Универс. На веранде отеля я разглядел человека в белом костюме, поглаживавшего выский бокал с мерзкой зеленой жидкостью. Неужели я увидел, как он поднял свой бокал в шутовском тосте?

– Итак, Уилл Генри, – сказал доктор, – чему же ты научился у великого Артюра Рембо? – он наверняка заметил того же человека.

«Ничего не остается, когда ты приходишь к центру всего, лишь яма костей внутри внутреннего круга».

– Чему я научился, сэр? – бриз на моем лице был просто восхитителен, и я вдыхал аромат моря. – Я узнал, что поэт не перестает быть поэтом только оттого, что перестает писать стихи.

Неизвестно почему, но Уортроп подумал, что это чрезвычайно умно с моей стороны. Монстролог хлопнул меня по спине и рассмеялся.

Сперва за нами отступала земля, пока горизонт не одержал над ней верх. Затем исчезла стая кораблей: пакетботов и грузовых пароходов, легких пассажирских судов, полных колонистов, бегущих от жары, и арабских рыбацких дау, чьи большие треугольные паруса злобно щелкали на ветру, пока горизонт не поднялся, чтобы поглотить их. Крачки и чайки какое-то время следовали за нами, пока не отказались от погони и не вернулись в охотничьи угодья близ острова Флинт. И остались только «Дагмара» и море под безоблачным небом, и солнце, швырявшее ее тень поверх вихрящегося кильватера, и пустой горизонт, куда ни посмотри. И слышны были оглушительный грохот двигателей корабля, и едва слышное пение кочегаров внизу, и смех праздной команды, прохлаждавшейся на верхней палубе. Все они были сомалийцы, и никто не знал ни слова по-английски, за исключением Аваале. Им ничего не сказали о нашей миссии, и они не выказывали ни малейшего любопытства. Будучи счастливы ненадолго отдохнуть от пиратов и не в меру любопытных таможенных властей, матросы смеялись и шутили, как школьники на каникулах.

На борту было всего две каюты. Одна была, конечно, капитанская, а вторая принадлежала Аваале, с радостью уступившему ее доктору, хоть места в ней было лишь на одного.

– Поселишься со мной и моей командой, – сообщил мне Аваале. – Это будет чудесно! Обменяемся рассказами о своих приключениях, и я узнаю, что ты повидал.

Доктор отвел меня в сторону и предостерег:

– Я бы проявил благоразумие, описывая то, что ты повидал, Уилл Генри. Порой самые интересные истории лучше не рассказывать.

Расположенный у котельной кубрик был тесным и шумным, в нем царила постоянная жара, и потому в летние месяцы те, кому не выпало ночной вахты, спали на палубе в гамаках, подвешенных на миделе, а кубрик почти все время был пуст. В две первые ночи в море я не слишком выспался, потому что не мог расслабиться, когда подо мной раскачивался гамак, а голое ночное небо отказывалось стоять неподвижно. Если я закрывал глаза, делалось только хуже. Но к третьей ночи я и правда начал находить это приятным: раскачиваться туда-сюда, пока теплый соленый ветер ласкает щеки, а с темно-синих, как чернила, небес доносится песнь пляшущих звезд. Я лежал и слушал, как Аваале плетет небылицы не менее затейливые, чем гнездовище магнификума.

На третью ночь он сказал мне:

– Знаешь, почему капитан Джулиус нанял меня помощником? Потому что я раньше был пиратом и знаю их обычаи. Это правда, walaalo. Шесть лет я был пиратом, ходил вдоль побережья. От мыса Доброй Надежды до Мадагаскара я был бичом семи морей! Алмазы, золото, шелка, почтовые пакеты, иногда люди… Да, я торговал даже людьми. После того, как умерли мои родители, я записался на пиратский корабль, и когда научился всему, чему только мог, у капитана, я прокрался ночью к нему в каюту и перерезал ему глотку. Я убил его, а затем созвал всю команду и сказал: «Капитан умер; да здравствует новый капитан!» И что я сделал, как только стал капитаном? Поставил тяжелый замок на дверь каюты! – он хихикнул. – Мне и семнадцати не было. А через два года я был уже самым страшным пиратом Индийского океана; Аваале Грозный, звали они меня. Аваале Дьявол. И я был дьявол. Единственные, кто боялся меня больше моих жертв, была моя команда. Я мог пристрелить человека за то, что он икнул в мою сторону. У меня было все, walaalo. Деньги, власть, уважение. Все это теперь в прошлом.

– Что произошло? – спросил я.

Он вздохнул; его душа была растревожена этим воспоминанием.

– Мой первый помощник привел ко мне мальчика – мальчика, за которого он ручался и который хотел себе койку на судне, – и я согласился как дурак. Он был примерно того же возраста, в котором я сам начал, и сирота к тому же, и я сжалился над ним. Он был очень умен, и очень силен, и очень бесстрашен – не меньше, чем кое-какой другой мальчишка, что в свое время решил, что хочет быть пиратом. Мы стали довольно близки. Он был предан мне, а я ему. Я даже начал думать, что если мне когда-нибудь это надоест, я брошу пиратскую жизнь и оставлю корабль ему как моему наследнику.

Затем один из членов экипажа принес Аваале тревожные вести. Он подслушал, как мальчишка и первый помощник, человек, что за него поручился, шептались как-то ночью о тираническом правлении капитана и, что вызвало наибольшее возмущение, о том, как Аваале отказался честно разделить плоды трудов неправедных.

«Он тебе доверяет, – сказал юноше первый помощник. – Он не заподозрит ножа, пока тот не вонзится ему в самое сердце!»

Аваале не колебался. Он немедля схватил предполагаемых заговорщиков и вынудил их встать лицом к лицу. Оба отрицали заговор и заявили, что обвинитель плетет против них козни, чтобы подлизаться к капитану и увеличить свою долю добычи. Суд Аваале был скор и безжалостен: он убил всех троих, обвинителя и обвиняемых, включая мальчика, которого любил, хотя и признал, что это было тяжело – очень тяжело. Затем он собственноручно обезглавил их и вывесил головы с бизань-мачты как напоминание экипажу, что он был их царь и бог.

– Не понимаю, – сказал я. – Если первый говорил правду, зачем ты его убил? Он предупредил тебя о мятеже.

– Я не знаю, правду ли он говорил, walaalo. Я не знал, кому верить.

– В таком случае ты убил минимум одного невиновного.

– У меня не было выбора, – воскликнул он срывающимся от отчаяния голосом. – Если бы я оставил в живых не того, кого нужно, то погиб бы! Пролить кровь невиновного – или виновный прольет мою! Ты не знаешь, walaalo. Ты мальчик. Ты никогда не смотрел в лицо безликому.

– Безликому?