Темные проемы. Тайные дела - Роберт Эйкман

Глаза ее оставались открытыми, но почти ничего не выражающими; слишком смиренными, подумал я, для грусти. Я был уверен, что она вернулась бы к роялю, не будь Агнессы рядом. Оливия была немолода, но было в ней что-то весьма и весьма притягательное. Хотя, возможно, это неподобающая ремарка даже для настоящего конфиденциального дневника, все же замечу, что подумал тогда, отнюдь не в первый раз в подобной обстановке, каким же странным образом люди противоположного пола проводят вечер, когда будущее не сулит ничего, в чем мы могли бы быть уверены, – кроме немощи, болезни и смерти. Странное дело – многие года наших жизней проходят в попытке ограничить себя, а потом мы осознаем, что преждевременно, впустую исчезаем.

Время от времени Агнесса своим резким голосом спрашивала, не буду ли я возражать против того, чтобы что-нибудь подать ей или что-то посчитать для нее; на диво непростыми оказались некоторые из этих ее мелких поручений. Оливия ни разу даже не вздохнула. Но вот появилась серая служанка – сестры звали ее Элизабет, – неся большую вазу с фруктами.

– В какое время вы хотели бы позавтракать? – осведомилась Агнесса.

– Какое время вам подойдет лучше всего? – ответил я вежливо.

– Элизабет принесет вам прямо в комнату. А мы как-нибудь сами справимся.

Я предложил время, и служанка молча удалилась.

– Я так понимаю, вы будете полностью заняты в течение дня? – спросила Агнесса.

– Более чем полностью, – ответил я, вспомнив, для чего и зачем я здесь.

– Значит, вас ждать только к сумеркам?

Я смиренно выразил свои согласие и удовлетворение.

Наш вечер закончился за апельсинами и яблоками. Агнесса ничего не ела, но, кроме яблока, я принял от Оливии стакан виски – сама она выпила заметно более крепкий. Уже в наш первый вечер вместе общие темы исчерпали себя.

– Еще виски? – спросила Оливия после долгого молчания.

Я согласился, хотя это было на меня непохоже. Она наполнила мой стакан – теперь уже напитком той же крепости, что и свой. Странная пыль витала вокруг меня в теплом свете. Слышался стук засовов и цепей, проверка замков и запоров – всем этим занималась Агнесса.

– Не ждите меня, – сказала она, но мы подождали и все вместе поднялись по лестнице.

Сестры повернули направо, а я – налево, но не успел я еще закрыть дверь своей плохо освещенной комнаты, как услышал приближающиеся по коридору знакомые шаги, и в моих дверях встала Оливия.

– Я просто пришла сказать, что мне жаль, что мы такие скучные. – Она говорила своим обычным уклончивым голосом, но тихо; возможно, для того, чтобы у Агнессы не было ни малейшего шанса подслушать.

– Мне жаль, что я не катаюсь верхом, – сказал я. До сих пор мне кажется, что это был крайне подходящий и умный ответ.

– Да, – Оливия кивнула, – жаль. Особенно когда мы так мало можем сделать, чтобы развлечь вас. Компания двух сестер средних лет, которые не ладят друг с другом, не очень веселая.

– Я ничуть не вижу в вас женщину среднего возраста, – ответил я. Так или иначе, но Оливия казалась мне ужасно привлекательной – особенно в тот момент, когда она стояла, стройная и поэтичная, в дверном проеме, и мы оба собирались идти спать.

Но она не ответила. Она даже не улыбнулась. Между нами повисло лишь минутное молчание. Затем она повторила:

– Простите нас. Спокойной ночи, – и быстро ушла.

Я поймал себя на том, что долго думаю о ней и эти мысли никак не давали мне уснуть.

Завтрак подали ровно к тем часам, которые я назвал. Серая служанка разбудила меня стуком в дверь. Я заснул поздно, но провалился в очень глубокий сон. Зябко поежившись – дом вновь стал казаться холодным, – я, совершенно не подумав над жестом, смахнул пыль с полированной тумбочки рукавом пижамы. Лишь потом я понял, что Элизабет, ставившая мой поднос на стол, могла бы воспринять такой поступок как оскорбление.

– Пыль, кажется, снова поднимается, как только ее сметают, – сказал я, дрожа в своей неотапливаемой спальне, до крайности оправдательным тоном. – Я так понимаю, это что-то рядом с домом…

– Она налетает с дороги, – сказала Элизабет. – Дороги всегда пыльные.

– Если это так, я думаю, что-то можно сделать. Я поговорю с мистером Блантайром. Он мог бы организовать асфальтирование подъездных дорожек – во всяком случае, рядом с домом. Не поймите превратно, но пыль и впрямь… довольно ужасная. – В конце концов, здесь я представлял организацию, несшую косвенную ответственность в этом вопросе.

– Многовато тут пыли, вы правы, – уклончиво сказала Элизабет. – Но, прошу, не беспокойтесь. С этим ничего не поделаешь. – Она говорила с удивительной авторитетностью; как будто она, а не сестры Брейкспир, была арендатором Фонда – или даже все еще действительным землевладельцем.

Спорить, естественно, было бы ошибкой, поэтому, продолжая дрожать от утренней стужи, я заверил, что кофе на подносе меня вполне устроит и что нет необходимости менять его, как Элизабет предлагала, на чай.

Мне было трудно принять ее объяснение о вездесущей пыли. Верно, в Англии все подъездные дорожки (или, по меньшей мере, изрядная их часть) походят на проселочные большаки в первые дни автомобилестроения, и недаром близ них было принято кутаться в вуали и носить защитные очки, а затылок плотно закрывать; но в доме было слишком много пыли – при закрытых почти всегда окнах. Даже я не стал проветривать спальню перед тем, как улечься, – пусть это и противоречило правилам здоровья, от коих я редко отступаю. Поверх пижамы я надел домотканый свитер, который захватил с собой на случай речного ветра; трясущейся рукой налил превосходный горячий кофе; съел яичницу и тост – и решил навестить Блантайра, хотя для этого пришлось проехать более сорока миль в одну сторону.

Я надел всю свою самую плотную одежду, спустился, поискал в холодных парадных покоях сестер, не нашел их и решил просто уйти, как мы и условились накануне вечером. Уезжая на своем «мини», я наблюдал за тем, какой сильный пыльный шлейф оставляют мои колеса. Дорожная грязь – нередкое явление в наши дни в Британии, но мне все еще было трудно поверить, что вся самообновляющаяся, извечная пыль Кламбер-Корта берет начало от двух близлежащих трасс, какими бы протяженными те ни были.

Я заметил, что вода в чаше «охотничьего» фонтана покрылась льдом, хотя струи по-прежнему холодно били вверх и в стороны. Безупречный фонтан выступал символом всего имения: стылый, но ухоженный. И можно было только предположить, что ответственность и бремя за все это лежали на мисс Агнессе Брейкспир. Не имеющий непосредственного