Книга домыслов - Эрика Свайлер

– Каждый раз одно и то же, – пожаловалась мне сестра.

Она перетасовала карты и протянула мне. Я попросил ее остановиться, но Энола крепко взяла меня за запястье и, можно сказать, заставила разделить колоду на три стопки. Когда сестра снова хотела собрать карты, я схватил ее за руку.

– Перестань, – сказал я ей.

– Блин!

Буква «V» из семи карт: Дьявол, Башня, Королева Мечей, Тройка Мечей, Висящий Человек… Следующая карта уж слишком обтрепалась, но Энола сказала мне, что это Король Мечей. Когда я спросил, что предрекают карты, сестра лишь замотала головой, собрала их, присовокупила к колоде, а ее сунула в карман юбки. Энола откинулась на спину и распласталась на капоте, словно мертвец.

– Это наши карты, – едва слышно проговорила она.

– Что ты сказала?

– Один и тот же расклад каждый раз. – Сестра ткнула себя в лоб указательным пальцем. – Они появляются снова и снова там, где им совсем не место. Гадаешь какой-нибудь женщине насчет детей… Бац! А они тут как тут. Башня. Дьявол. Смерть… А еще вода. Блин! Куда ни глянь – всюду вода.

Неприятное чувство, как будто нас накрыла тень прошлого. Да, эти карты очень старые. Это именно то, что мы с Черчварри упустили из виду.

– Что Фрэнк сказал тебе, передавая карты?

– Сказал, что они принадлежали маме, а до того моей бабушке. Я точно не помню. Уже более шести лет с тех пор прошло. У меня не такая хорошая память, как у тебя.

Удовлетворение, полученное от нахождения ответа на трудную загадку благодаря моей проницательности, вызвало бурю дофамина^[20]… Нет, это невозможно. На рисунках в книге были изображены карты Рыжковой, а потом они стали картами Амоса и Эвангелины. Энола порвала рисунки потому, что они изображали карты из маминой колоды. Журнал нашел Черчварри, потомок Рыжковой. Судьба свела потомков старой гадалки с потомками Амоса. И тогда я решил положить конец проклятию и сжег журнал.

– Ты вырывала из журнала рисунки этих карт, именно этих. Зачем ты это сделала?

– Так было надо. Не будем об этом.

Я снова поинтересовался причиной, но сестра упорно молчала.

– Энола! Избавься от карт.

– Нет, – даже не взглянув на меня, сказала сестра.

– Дай их мне.

– Нет.

Она вскочила на ноги. Энола, море, песок и побережье. Она напряжена и ожесточена. Все ее мышцы, сухожилия, кости пылают ярким пламенем, подобно тигру Блейка.^[21] Она знает. В глубине души сестра знает, что должна умереть.

Комод соскользнул с обрыва и разбился о край дамбы. В этом комоде лежали механические часы отца. Он с ними не расставался, хотя все вокруг уже давно перешли на кварцевые часы на батарейках.

– Я все улажу. Я уже работаю над этим, – сказал я.

– Нечего улаживать. Это просто случается, и все тут.

Плохо. Плохо. Плохо. Кисловатый привкус во рту. Я обнял ее. Сестра уже взрослая. Нельзя унести ее на спине подальше от всего этого.

– Мы уедем отсюда. Я поеду с тобой туда, куда ты захочешь. Мне все равно. Поедем все вместе – ты, я, Дойл и Алиса.

– Братец! Я тебя люблю, но врунишка из тебя никудышный.

– Я обещаю.

Мама, должно быть, пыталась избавиться от карт, а Фрэнк ее неправильно понял. Книжная полка съехала с крутого берега вниз. Энола смотрела на воду.

– А здесь красиво. Я успела позабыть, как здесь бывает красиво.

– Можно взглянуть на карты?

– Нет.

– Нам не обязательно умирать, – сказал я сестре. – Ни я, ни ты больше не плаваем.

Я снова сказал, что мы уедем в другое место – туда, где ей понравится. Везде есть библиотеки. Я повсюду найду себе работу. Мы снова будем жить вместе, и я не собираюсь впредь играть роль ее родителя. Я обещаю. Я сказал, что научу ее любить книги, и она рассмеялась.

Где-то в наших мечтах мы так и сделали: уехали и жили счастливо. Мы сели в наш автомобиль и укатили, считая встречавшиеся нам одноглазые машины. Мы выбросили карты в реку. Как и говорила Энола, устрицы на берегу были похожи на кружевные оборки. Мы арендовали дом, новый, свежевыкрашенный. Мы начали все с нуля.

Но ничего подобного не случилось.

Раздался оглушительный треск, когда фундамент под коридором не выдержал. А потом вниз обрушилась кухня вместе с холодильником, шкафчиками для посуды и всем прочим. Из своего дома, громко крича, выбежал Фрэнк. Обломки гонта полетели вниз с обрыва. Все кончено. Дома больше нет.

Дойл бежал к нам по улице. Добежав до нас, он заключил Энолу в крепкие объятия, оторвал от земли и принялся раскачивать. Лишь когда моя сестра хлопнула его рукой по спине, Дойл отпустил ее.

Фрэнк подбежал к обрыву, потеряв по дороге свою шляпу. Теперь он казался мне меньше ростом и выглядел каким-то опустошенным.

– Она любила этот дом, – сказал сосед, когда я к нему подошел.

Казалось, что это его жизнь, а не моя обрушилась в море с обрыва. Что-то заскрипело, а затем громко затрещало. Фрэнк оттащил меня подальше от края обрыва. Кровать Энолы, от которой летели в стороны поломанные доски, остановилась у частично обрушившейся стены.

– Это моя вина.

– Я должен все знать о картах, которые ты отдал моей сестре. Мама что-нибудь говорила о них, когда отдавала?

– Ваш отец собирался отсюда съезжать. Я сказал, что это меня убьет. Я бы не вынес разлуки. Тогда Паулина дала мне эти карты и велела беречь их как зеницу ока. Они принадлежали ее матери, а до этого бабушке. Я решил, что, раз она дает мне их, значит, намеревается вернуться.

Оторвав взгляд от руин, Фрэнк посмотрел на меня. Глаза налиты кровью, напоминают свеклу. Такими были мертвые глаза моего отца.

– Они передавались от матери к дочери, словно драгоценности.

Я почувствовал, что меня распирает изнутри, да так, что я мог вот-вот лопнуть. Мама, должно быть, узнала из карт о своем близком конце. Теперь вот Энола узнала. А еще раньше свой приговор прочла в раскладе карт Таро Верона Бонн… И так далее – до самой Рыжковой. Они передавали карты друг другу, создавая историю, прикасались к ним пальцами, наполняя их своими надеждами и страхами. Из страхов рождается проклятие. Они не проводили обряда очищения своих карт, так как хотели общаться со своими матерями, быть к ним ближе. Разве не ради этого я и остался жить в нашем доме? В журнале рассказывалось о разрыве, произошедшем между Рыжковой и ее учеником из-за русалки. Энола как-то сказала, что карты живут своей собственной жизнью. Они идеальное средство погубить человека. Вначале карты принадлежали Рыжковой, а потом перешли к Амосу и Эвангелине, затем достались их потомкам. Каждая гадалка оставляла частичку себя в этих картах, заражаясь, подобно яду, страхом, который гнездился в этой колоде.