Я сделал тебе больно - Eva Kuri

Eva Kuri

Я сделал тебе больно

Что произошло? И как так произошло? Каким образом я смог оказаться в таком положении? Как будто мой внутренний мир был разорван на кусочки и всё, что осталось, — горькие остатки боли. Безжалостная нестерпимая боль, словно отрава, распространяется по клеточкам моего тела, от чего каждая секунда длится мучительно долго. Она расположилась в самом глубинном уголке моего сознания, где ни одно слово, ни одна мысль не могут ее достичь. Она сводит меня с ума, заставляет сомневаться в самом себе, в своих действиях и намерениях. Мама, я не могу самостоятельно разобраться в этом. Мама, всё напрасно…

Часть 1: В тяжёлые моменты жизни могут появиться мнимые друзья.

— Роб, ты чё, реально ссыкло? — здоровяк, очень красный от жары, выплёвывает эти слова вместе со слюнями в придачу.

Мерзкое зрелище. Не зря же про него всегда говорят: “мальчик с нездоровым весом”.

— Оставь ты его. Неужели забыл? Он за-ну-да. Обычная пустышка, ничего более, — хрупкая, но со взглядом настоящего хищника, девочка нахмурилась, вздёрнула носик и демонстративно цокнула.

Знакомьтесь, это мои недоброжелатели друзья — Гунтрам Шульц, тот пузатый парень, хотя он вовсе и не парень, а только им кажется, и Фрауке Фабьян, моя назойливая кузина. Они всегда рады такого неудачника, как я, ткнуть носом в факт того, что я общаюсь не теми. Но разве у меня есть выбор? Возможно, в их насмешливых глазах я действительно всегда выгляжу странно и нелепо, но я уже давно научился игнорировать их издёвки и пренебрежительное отношение ко мне. Хотя не только ко мне, они в целом задирают всех, кто слабее их. И всё же, не мог я избавиться от них, как сильно бы не мутило меня от этой докучливой пары. Они были частью моей никчёмной жизни. И я в этой ситуации похож на несчастный отстойник, в котором преднамеренно скапливается гниль, обволакивая своим омерзительным запахом. Забавно, ведь зачем ещё он нужен?

Такими были наши отношения — необходимые и отталкивающие одновременно. В прошлом у меня была возможность отстоять своё достоинство, совершенно не переживая о последствиях, и показать им, что я не вещь, которой можно свободно пользоваться ради забавы. Но с недавних времён я вынужден быть взрослым, сдерживая свой нрав. Ведь я пообещал своей маме, что буду вести себя достойно и не буду доставлять неудобства тётушке Марте.

Ныне они вновь пытаются подговорить меня на очередную шалость, заранее ими подготовленную и безупречно продуманную.

— Да отвянь ты, — Гунтрам махнул своей мясистой рукой в сторону Фрауке, — Эй, Коротышка, у тебя же выбора нет. Либо ты выполняешь, — ехидно улыбаясь, одутловатое тело толкает меня в плечо, а затем тут же облокачивается всем весом, — либо я тебя прибью. Видишь, как всё легко.

Фрауке в который раз нахмурила свои светлые идеально ровные бровки, а затем оглянулась по сторонам. Неужели не хватает смелости показать своё истинное лицо окружающим?

— Кретин, ты даже не удосужился проверить: есть ли кто вокруг иль нет, — произнесла она ловко, в принципе, по своему обыкновению. Язык у неё подвешен так же, как и у её матери, но сейчас говорила она с угрожающей интонацией, которая характерна зрелым, суровым женщинам, — Ещё раз такое повторится, и я тебе устрою незабываемое веселье. И, поверь мне, мой дорогой Гунтрам фон Шульц, ты очень. Очень. Пожалеешь об этом, — она никогда не подходит к толстяку, да и ко всем, кто вызывает у неё эстетическое отторжение, ближе двух метров — нерушимый закон истинной леди. Поэтому сформировала в себе удивительное искусство голоса, чтобы при любом моменте показать свою власть и силу.

Гунтрам искренне боялся этой хрупкой, как большинство называли её — милейшей, подруги. Каждый раз, когда она угрожала ему и манипулировала им, его несуразное лицо, с и так жирными румяными щеками, наливалось неестественно красным цветом. И походил он уж точно не на помидор, а на здоровый воздушный шар. Глаза его выражали неподдельные эмоции страха, а голос его становился визгливым, подобно затравленной свинье.

— П-прости…

И так всегда. Он никогда больше этого слова не осмеливался говорить. Поэтому его отец частенько утверждал, что он трус. Вот видишь, Гунтрам, мы с тобой похожи.

— Робин, мой дорогой младший братец, — казалось бы, она показала искреннюю кроткую улыбку и блеск в узких, как у лисы, глазах. И если кто-то скажет, что цвет её радужки — это оттенок спаржи, то она резко поправит его, делая вид остроумного человека, на слово ”аспарагус”, — Вот тебе ведёрко с краской, — тонкие пальчики указали куда-то в сторону несчастных ног здоровяка, — сейчас ты придёшь в кабинет Herr Штрубеля, и разукрасишь его чудесное кресло. Понял?

Герман Штрубель — наш учитель математики, добрейший души человек. Эти двое недолюбливают его из-за требовательности к своему предмету, но и не учитывают тот факт, что Herr Штрубель ежедневно закрывает глаза на их равнодушное отношение к своим обязанностям, как учеников лучшей школы города, и несносное поведение, которое совершенно запретно в данном учебном заведении. Хотя нет, они учитывают этот факт, поэтому ведут себя с каждым разом всё хуже и хуже. А бедный учитель регулярно попадает в затруднительное положение, когда ему необходимо либо защитить детей, нагло солгав высшему руководству, либо доложить чистую правду и нарушителей однозначно накажут. И конечно же, наш добрейший души человек выбирает первый вариант предлагаемой ситуации. Поэтому каждый раз страдает всё хуже и хуже. Herr Штрубель, неужели вы не видите, что ваш неправильный выбор ничуть не задабривает этих нещадных отпрысков, а напротив, приводит к ещё более безнадёжным последствиям? Учитель, неужели вы не осознаёте, что стремление к защите и прощению таких безобразников приводят к ещё большей безответственности со стороны этих детей? Возможно, Вы слишком проницательны и видите в них что-то, чего мы не видим. Возможно, Вы верите, что длительное воздействие Вашей мягкости и гуманности приведет к изменению их поведения. Но вы глубоко ошибаетесь, Herr Штрубель.

— Понял…

У меня не остаётся и намёка на другой выбор. Уж лучше меня пропесочат директор и тётушка Марта, чем отдубасит этот громадный воздушный шар.

— Что вы тут опять устроили? — позади неожиданно раздался грубый, но очень знакомый и дорогой для меня голос, — Вот же шалопаи, — процедил он сквозь губы, выражая очевидную неприязнь, — Неужели в прошлый раз я недостаточно тактично объяснил вам, что Робина трогать — нельзя, и зарубите себе это на своих лисьих носах, — он отчётливо выделял каждое последнее слово, будто вбивал гвоздь в