Какой простор! Книга вторая: Бытие - Сергей Александрович Борзенко

До Чарусы доехали поездом, а оттуда на хутор отправились в санях, запряженных добрыми конями. На этих самых конях Степан в свое время приезжал в Куприево, чтобы проучить зазнавшуюся учительницу Томенко. Правда, из этой затеи, кроме срама, ничего не вышло.

Назар Гаврилович встретил гостей радушно, расцеловал и зятя, и его спутника.

Кейбл поздоровался по-военному, поднеся руку к полям шляпы, — этот скупой, строгий жест не ускользнул от внимательных глаз старика.

— Привез вам, батько, оптового покупателя на ваш залежалый товар. Наш американский гость намерен закупить все ваши картины, — сказал Буря бесцеремонно.

— Самое время их продать, а то сгинут на чердаке, засохнут и покорежатся. — И старик ткнул указательным пальцем в потолок.

Илько принес запылившиеся картины в горницу. Васильков, дрожа от негодования, рукавом пиджака старательно стирал с них пыль, пальцами собирал пучки мохнатой паутины. Привел в порядок картину и, поставив ее так, чтобы свет из окна падал сбоку, залюбовался ею, с восторгом промолвил:

— Шевченко! Этой картине цены нет.

Бизнесмен мельком взглянул на автопортрет поэта и отвернулся, выжидая, когда перед ним поставят новую картину. Он не знал, кто такой Шевченко, имя это ничего ему не говорило.

Затем привели в порядок несколько пейзажей кисти Трутовского; прозрачную акварель Сергея Васильковского на запорожский сюжет, серию батальных картин Миколы Самокиша — красочные сцены империалистической войны.

— А это вот подлинник Ренуара, — торжественно произнес Васильков и бережно поставил старое полотно, изображавшее розовую голую женщину. — «Купальщица» — шедевр импрессионизма, — объяснил художник. — Картина попала к Назару Гавриловичу из экономии Змиева. Помещик собирал картины.

При имени Ренуара американец оживился, толстыми руками поднял картину с пола, внимательно вгляделся в нее.

— О, шедевр! — бормотнул он и здесь увидел на стене портрет Назара Гавриловича, писанный Васильковым. — Какой великолепный русский бандит! — Американец сорвал со стены портрет и присоединил его к стоявшим на полу полотнам.

Федорец обрадовался. Если портрет его увезут в Америку, он наверняка сохранится для потомства, а в России, не приведи бог, обязательно погибнет.

— Покупайт все, — на плохом русском языке сказал американец и вытащил из внутреннего кармана просторного клетчатого пиджака бумажник. Тут же он сунул пачку долларов в широкую ладонь кулака.

Назар Гаврилович присел к столу, с ловкостью опытного кассира пересчитал хрустящие зеленые бумажки — их было на пять тысяч — и остался доволен. Доллары — самая надежная валюта в неустойчивом, бастующем мире; сейчас, как сообщали газеты, катастрофически падают в цене и германские и французские деньги. Первого августа «Правда» сообщила, что один доллар стоит миллион немецких марок, а в Варшаве за доллар дают двести тысяч польских марок. При нужде с американской валютой можно и за границу махнуть, это не керенки, не гетманские карбованцы, не бандитские «эх, кума, нэ журыся, в Махна гроши завэлыся». А, зародившись в мозгу, эта мысль сразу же породила другую: «Не продешевил ли? Больно легко расстался буржуй со своими ассигнациями. Поторговаться бы, заломить цену повыше, как за пшеницу на ярмарке. Но, с другой стороны, ни один русский спекулянт таких гро́шей не даст. Молодец Степка, что приволок этого туза!»

— А теперь камуфляж, — тоном приказа обратился Кейбл к Василькову. — Маскироват…

Художник отыскал в кладовой закапанный маслом старенький мольберт и, вытащив из саквояжа палитру, кисти и краски, осторожно принялся замазывать шедевры живописи нелепой кубистской мазней.

— Пикчерс надо переправлят через границ, — говорил американец художнику.

В хату вошла раскрасневшаяся на морозе Одарка, по глаза закутанная в теплый пуховый платок, в хромовых сапожках на высоких каблучках, увидела Степана, испуганно попятилась к порогу, перекрестилась.

— Не ожидала? — весело спросил Степан. — Ну ладно, я уже простил тебя за твою бабью дурость, за то, что осрамила меня на весь свет. Стосковался я по тебе, Одарка, понимаешь — соскучился, и вот прилетел, как голубок к своей голубке.

— А меня прощать не за что, — вызывающе ответила Одарка и тут увидела, как Васильков кроваво-красной краской покрывает бледно-розовое, прекрасное тело «Купальщицы», столь схожее с ее телом. — Зачем вы мараете, губите такую красу? — накинулась она на художника, видимо позабыв о Степане.

— Не ввязывайся, так треба! — прикрикнул на дочку старик. — Накрывай на стол, готовь вечерю, встречай своего блудного мужа.

Повинуясь приказу отца, Одарка отошла к печке, зашумела горшками.

За обильным ужином, когда все изрядно выпили, Навар Гаврилович попросил Степана:

— Ты бы завтра смотался на своей тройке в Куприево, показался на очи Отченашенку и Бондаренку. Пусть не забывают, что зять у меня нарком.

Мистер Кейбл, отведав первачу-самогону, незаметно уснул, уронив отяжелевшую голову на стол. Его раздели и уложили на лавке, у печи, накрыли его собственной шубой, подбитой канадской цигейкой.

— Ну что ж, и нам пора на боковую. Стели, Одарка, своему мужу. Я ж казав тоби, дурочка, шо возвернется он. Не может не возвернуться, ибо таких, как ты, на всем божьем свете одна-две, да и обчелся. — Назар Гаврилович зевнул, торопливо перекрестил волосатый рот.

— Муж! — Одарка дерзко рассмеялась и повела тонкими, подсурмленными бровями. — Какой он мне муж, потаскун несчастный! Ему бы только бегать за городскими юбками. Надень на телеграфный столб юбку, он и к столбу пристанет.

— Ну не сердись, не сердись, стели на двоих. Хватит тебе одной горе мыкать. Я тебе за все унижения уважу, — примиряюще попросил Степан и потянулся, окидывая взглядом ладно сбитое тело жены, ее черноволосую, коротко стриженную, как у мальчишки, голову, раздутыми ноздрями вдыхая сладковатый, до боли знакомый запах Одаркиного тела.

Одарка раскрыла двухспальную постель, на которой так долго спала одна, взбила ворох подушек, но спать полезла на печь, к мачехе. Илько, промолчавший весь вечер, чем-то недовольный, ушел в соседнюю комнатушку, к своей Христе, долго укачивал там проснувшегося ребенка.

Назар Гаврилович, по своему обыкновению, не раздеваясь улегся под божницей на деревянной лавке, прикрылся кожухом. Треск фитилька в лампадке, запах горелого деревянного масла, красные блики навевали ласковые, тихие сны.

Степан ворочался на жаркой постели, сон не шел к нему. Когда все уснули и горница наполнилась мерным храпом и беспокойной мышиной возней, он поднялся на ноги и подошел к печи.

— Спишь? — прошептал он.

— Сплю! — вызывающе ответила Одарка, и Степан увидел в темноте, как по-кошачьи сверкнули ее глаза, блеснули белые зубы.

— Ну не дури, посердилась — и хватит, иди ко мне. Пойми, из-за тебя я приехал на хутор. Летел, как на пожар, едва коней не загнал.