Альпийские снега - Александр Юрьевич Сегень

— А как вы у меня? По-прежнему молодцом? Сколько там у нас времени прошло после гипертонического криза?

— Молодцом. Уже больше семи месяцев.

— Не перетруждаетесь?

— Перетруждаюсь, но помаленьку, в разумных пределах.

— Питаетесь диетически?

— Очень диетически.

— Часто ли волнуетесь, беспокоитесь?

— Вообще ни о чем не волнуюсь. А о чем волноваться? Война? Так уже к ней привыкли все.

— Ну ладно. А все-таки признайтесь, что вы не Драчёв, а Врачёв.

Глава тридцать четвертая

На глубине

В северных морях обитает рыба пинагор. По ночам она плавает в пелагических водах, расположенных ниже морской поверхности и выше дна, но весь день, от рассвета до заката, питаясь обитателями дна, пинагор проводит под самой толщей моря.

Все лето и осень второго года Великой войны главный интендант Красной армии жил как пинагор, под тяжелой толщей дел и забот, и лишь по ночам позволял себе немного расслабиться, всплыть ближе к поверхности моря и там отдохнуть.

Вагнер продолжал побеждать Чайковского, и это вызывало болезненную досаду, негодование от несправедливости: почему?! Ведь музыка Чайковского такая легкая, светлая, в основном добрая. И героическая. Вагнер тоже героический, но тяжеловесный, как красивые нагромождения огромных камней, он парит не в чистой лазури, а среди свинцовых туч, и это полет не лебединый, а хищный. «Бьется лебедь средь зыбей, коршун носится над ней», — написал Пушкин точь-в-точь о войне с Германией.

С середины июля новообразованный Сталинградский фронт медленно, но неостановимо двигался в сторону Сталинграда. Переход противника через Дон грозил наступлением на город, носящий имя главного человека Страны Советов, в конце июля издавшего приказ «Ни шагу назад!». Но шагали и шагали, и все назад да назад. Отступали, остервенело сопротивляясь, и это сопротивление требовалось снабжать всем необходимым, кормить, одевать, обувать, тяжелая задача ложилась на плечи тысяч интендантов, и все эти плечи сливались воедино в плечах генерал-майора Драчёва. Он, как глубоководная рыба пинагор, держал на себе тяжелейший груз всей толщи моря бед.

И если композитор Чайковский пока проигрывал композитору Вагнеру, то главный интендант Красной армии Павел Драчёв не имел права проигрывать главному генерал-квартирмейстеру вермахта Эдуарду Вагнеру.

— «Полет валькирий»? «Марш Нибелунгов»? — гневно выдыхал он из себя, встав ненадолго перед венецианским окном. — А хрена не хотите ли?! «Славянский марш»! «Двенадцатый год»! Марш из «Щелкунчика»!

И он снова шел к письменному столу, к телефону, чтобы погружаться в глубину нескончаемых дел. Шофер Сталина Удалов обычно увозил хозяина из Кремля далеко за полночь, иной раз в четыре, в пять утра, а потому и венецианское окно главного интенданта высвечивало Красную площадь ночь напролет. Лишь изредка Палосич уезжал в семь, в восемь вечера, и Повелеваныч мог позволить себе прогулку по Москве до своей 4-й Тверской-Ямской, где его больше не ждал закадычный друг Василий Артамонович. Отбыл повар Арбузов в расположение своей 245-й дивизии 34-й армии и теперь писал с Валдая, что боев никаких нет, лишь мелкие стычки с врагом, что ждут, когда и их армию перебросят на оборону Сталинграда, но мечтать не вредно, и никто их снимать с занятых позиций Лычково — Исаково не собирается, иначе немцы прорвут оборону и могут двинуться на Ленинград с юга или на Москву с севера.

Скучая по жене, дочкам и другу, Павел Иванович утешал себя мыслью: хорошо, что их нет в Москве, потому что ему сейчас не до них. Лишь бы ноги донесли до квартиры, а в квартире — до кровати, чтобы рухнуть и углубиться в сон. А утром проснуться за пять минут до звонка будильника и успеть нажать на его кнопку, прежде чем он огласит тишину тревожной трелью. Угадывать время он научился давным-давно и, просыпаясь, прикидывал: три сорок семь; глянет на будильник — точно или две-три минуты разницы. А уж перед самым подъемом просыпался за минуту, уже внутренне готовый к началу нового дня. Умыться, побриться, одеться и бежать к своему Лобному месту, которое и на Красной площади, и в его кабинете. Хотя он читал, что, вопреки общему представлению, на Лобном месте никого не казнили, с него оглашали указы и приговоры. Оно и логично, ведь евангельское Лобное место — Голгофа, на которой распяли Христа, и если бы здесь тоже казнили, то преступники тем самым приравнивались бы ко Христу.

Он не помнил, что и когда ел, но ел что-то, пил много чая, но не крепкого, потому что крепкий ему запретил Виноградов, называвший его генералом Врачёвым и потому имевший к нему особую симпатию. Не помнил, когда успевал читать письма из Новосибирска и с Валдая, когда успевал отвечать на них. В пелагических глубинах время для пинагора сливалось в нечто сплошное и вязкое, долгое и липкое, из чего никак не возможно выбраться наверх, туда, где сквозь волны светит солнце, играя серебром на чешуйках мелких рыбешек.

То и дело мимо проплывала камбала баба Дора, что-то ворчала, не бережешь себя, касатик, эдак недолго настоящую кондрашку схлопотать, выйди хотя бы по Красной площади прогуляйся, денек-то какой, скоро осень, дожди пойдут, не погуляешь; где хоть этот Калач, покажи мне на карте; вона где, ишь ты, до Сталинграда рукой подать, докуда дошел, сволочуга!

Больше всего хлопот доставляли склады: только перебросишь с одного рубежа на другой, только обоснуешь, так, елки-палки, опять надо перебазировать! Склады... А госпиталя, а квартирное и казарменное размещение, а мастерские по ремонту пришедшего в негодность обмундирования! Да про все, за что ни возьмись, можно сказать: «Больше всего хлопот доставляли». День за днем нет спасения от дел, одолевавших его, как на летнем лугу насекомые одолевают коня. И не отмахнешься. И приходилось решать все и сразу. Только попробуешь составить систему: сегодня — это, завтра — то, послезавтра — третье... Нет! Всё и сразу!

Те же насекомые. Не распорядишься вовремя о пижме, бойцы останутся без важнейшего инсектицида. Нет, конечно, не останутся, потому что работа в ГИУ налажена безукоризненно, но контрольный звоночек никогда не повредит. Еще в армии Александра Македонского использовали высушенную пижму, в цветках которой содержатся природные враги всех мелких ползучих тварей. До революции истолченные цветки называли персидским порошком. В рассказе Чехова «Ночь перед судом»: «Я вспомнил о своей хорошей привычке брать с собою в дорогу персидский порошок». На предвоенной выставке интендантского снабжения, проходившей в апреле 1941 года, как самый эффективный окончательно утвердили к широкому производству порошок из далматской пижмы, которую ошибочно называли ромашкой: мухи