Какой простор! Книга вторая: Бытие - Сергей Александрович Борзенко

— Ты серьезно так думаешь? — криво улыбнулся Николай. — Им теперь не до свадьбы. У них свои дела. Они редко собираются вместе, а поговорить есть о чем. Скоро советская власть их загонит на Соловки.

— Все-таки я скажу маме, что мы уходим, — сказала Чернавка и пошла на кухню, где ее измочаленная жизнью, бедно одетая мать, так и не рискнув показаться гостям, помогала прислуге мыть посуду.

Компания молодых людей шумно вывалилась из освещенного дома.

— А самое-то главное я и забыл, вот растяпа! — обругал себя Николай и вставил английский ключ в замок захлопнувшейся двери.

— Возвращаться после того, как вышел на улицу? — удивилась Нина, приподымая брови. — Это не к добру.

Николай молча вошел в дом. Вернулся он быстро, его провожала мать. Она попросила, остановившись в дверях:

— Николя, ради бога недолго, а то я буду волноваться, у меня весь день побаливает сердце. Да и гостям исчезновение новоневестных может показаться странным. Что подумают Сенины?

— Мамочка, ты моя голубушка, дай я тебя поцелую, — с каким-то неожиданным надрывом пробормотал Николай и, обняв обеими руками ее седеющую завитую голову, трижды поцеловал в подкрашенные губы и в оба глаза.

— Ой как нехорошо целовать в глаза, — со своим обычным суеверием заметила Нина.

— Что ты все каркаешь, будто ворона. Еще накличешь беду, — обиделся на девушку Ваня.

— Куда же мы пойдем? — спросила Шурочка; ей хотелось остаться с Лукой наедине.

Шурочке все нравилось в Луке. Он умел трезво мечтать, справедливо судил о людях, хорошо разбирался в литературе и искусстве. Еще в первый свой приезд он небрежно, как бы между прочим, заявил, что со временем будет командовать дивизией. И хотя сказано это было слишком уж самоуверенно и даже дерзко, Шурочка знала, что так и будет, как он решил. Лука, наделенный здравым смыслом и уже имеющий жизненный опыт, достигнет всего, к чему стремится.

«Если он женится на мне, это будет самое большое счастье, на какое я могу надеяться в жизни, — впервые подумала она. — Я люблю его!»

— Куда же мы пойдем? — капризно повторила нетерпеливая Нина.

— Куда же мне идти? Только на кладбище… Рано или поздно мы все там будем, его никому не обойти, — раздражаясь, ответил Коробкин. — Вообще людям перед смертью полагалось бы писать письма для близких, всякие там напутствия. Впрочем, излияния вызывают лишь насмешку у дураков, да и какой смысл всю жизнь оправдываться и извиняться перед каждым? — Он говорил быстро, словно в бреду, и Чернавка с болью прислушивалась к словам мужа. Может быть, она одна вдруг поняла, к чему он клонит.

Вышли на Петинку, сели в прицепной вагон трамвая и через четверть часа были на кладбище, словно зеленое море шумевшем за каменным забором паровозного завода.

Здесь не было ни души. Упоительно трещали в траве цикады, и, словно соперничая с их жизнерадостной музыкой, в кустах щелкали и заливались неугомонные соловьи.

— Давайте вернемся. Не люблю я погостов, — попросила Шурочка. Никто ей не ответил.

А Лука глядел на нее и думал: «Всегда вся в белом, как невеста. Она лучше всех женщин, когда-нибудь воспетых поэтами, лучше Беатриче, Лауры, Татьяны. У нее самое прекрасное на свете лицо!»

Впереди шли Николай и Ваня, о чем-то возбужденно спорили. Лука прислушался.

— Ну и что с того, если меня не будет, что изменится в подлунном мире? — все с тем же нервным раздражением спрашивал Николай, будто рассуждал сам с собой. — Ни Наполеона, ни Менделеева, ни Магеллана из меня никогда не выйдет. Хоть убей меня, но я ни за что не вспомню закон Ома, а ведь гимназистом зубрил его денно и нощно.

— Ты дурак, Колька, и не лечишься от дурости, — пробовал отшутиться Ваня.

— Вообще, что потеряло бы человечество, если бы я не родился вовсе? — настойчиво продолжал спрашивать Коробкин, перебирая пальцами сухо пощелкивающие янтарные четки. — Я полный неудачник: женился и через час возненавидел свою жену. Ведь ты знаешь, что она принадлежала всем, как Даная Рембрандта. Бр, как отвратительно! Не желаю я больше прозябать, я протестую. Какой же у меня остается способ протеста?.. Да, еще один вопрос: существует ли загробная жизнь, как ты полагаешь? Не переселяются ли наши души куда-нибудь на луну?

Он говорил, закрыв глаза, и, наверное, видел то, о чем говорил.

— Коля, ты просто пьян, тебе нужно в постель, пойдем домой, — решительно сказал Ваня, не на шутку напуганный бредовой болтовней товарища.

Но Николай словно не слышал.

Подошли к ярко освещенному луной памятнику жертвам революции 1905 года. В мраморную надгробную плиту были намертво впаяны железные розы. Об этих чудесных цветах, откованных искусными руками местного кузнеца Сафонова, Ваня Аксенов когда-то написал стихи.

Собравшись в тесный кружок, молодежь минут пять молча стояла перед памятником.

— Одну минуточку. Я сейчас, — пробормотал Николай Коробкин и, взглянув жалким взглядом на жену, свернул в темную боковую аллею, где старые деревья обнимались с крестами.

— «Мы жертвою пали в борьбе роковой…» — донесся из аллеи голос запевшего Николая, и сразу же грянул сухой выстрел.

Установилась могильная тишина, даже соловьи замолкли.

— Коленька! — вскрикнула Чернавка и шатнулась. Ее подхватил Ваня.

Когда насмерть напуганные друзья вбежали в аллею, Николай лежал на земле, свернувшись, как ребенок, калачиком; из косо подстриженного виска его била черная струйка крови, левая рука сжимала револьвер, тот самый, который видел у него Ваня Аксенов и о существовании которого догадывался Лука.

— Скорей, доктора!.. — крикнул Боря Штанге и бегом помчался на проходную паровозного завода, вызывать по телефону карету «скорой помощи».

Потрясенные Лука и Шурочка, взяв Чернавку под руки, увели ее с кладбища. Она упиралась, не хотела идти, все порывалась назад.

Нина Калганова дрожала. От всегдашней дерзкой самоуверенности ее не осталось и следа. Из всех очевидцев она была самым близким другом самоубийцы. Некоторые, до женитьбы Николая, ее считали его невестой.

С всегдашней своей практичностью она прикидывала в уме, чем грозит ей самоубийство Коробкина. Ее, конечно, вызовут в прокуратуру как свидетельницу, будут задавать каверзные вопросы, могут спросить: целовалась ли она с Николаем, знала ли, что у него был револьвер? Надо обдумать все возможные вопросы, заранее приготовить ответы.

Затем она стала думать о том, что целый день придется загубить на похороны, идти на кладбище, с постной миной сидеть на поминках в доме Коробкиных, утешать мать и Чернавку. Еще долго-долго этот идиотский выстрел не будет давать ей покоя. Она была возмущена самоубийством Николая, обижена тем, что, дав ей надежду, он равнодушно и жестоко вычеркнул ее из своего сердца и соединил жизнь